Онлайн книга «Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью»
|
— Понимать полагается только режиссеру, да? — Нет. Я считаю, что понять, про что пьеса и про что спектакль, режиссер должен только на премьере. Если не на премьере, то хотя бы в процессе репетиций. Так же и актер. У них должна быть «рабочая версия». Мхатовские актеры были поражены, что автор не поясняет, как играть этот кусок, а отвечает, что для него самого это также загадка. — Разве актер работает не с готовым литературным материалом? Автор ведь что-то имел в виду, когда писал? — Есть вечная мифологема: Моцарт и Сальери. У меня нет мании величия, наверно, во мне есть и Сальери, но хочу – моцартианства. Мне интересен только этот путь. Потому что мне интересно только то, чего я сам не понимаю!.. — Ты думаешь, что наши лучшие актеры всегда работали по принципу моцартианства? Я помню рассказанный Марией Осиповной Кнебель случай, как она, молодая актриса, не могла сыграть патетическую сцену, и режиссер сказал ей: «Закрой лицо руками, повернись спиной к залу и медленно считай про себя до пятнадцати». Она так и сделала: медленно считала, а у зрителя текли слезы… — Русский психологический театр – это миф, его давно уже нет. Только американцы, у которых искусство до мозга костей рациональное, поражаются нашему «психологизму». — Русский психологический театр стоял на двух китах: иррациональность русской души и долгая работа над ролью. Так было в Императорских театрах, реже – в частной антрепризе. Так что сейчас, когда актер вынужден бегать от халтуры к халтуре, про психологический театр нужно забыть. — Нет! У Стрепетовой в Александринке каждую неделю была премьера. Я обошел и облазил все здание Художественного театра. Его история меня очень волнует. Собрались люди – и у них получилось! Это всегда завораживает. Как группа «Битлз», совершившая революцию в мировой эстраде. Так и Художественный театр первого десятилетия своего существования. Так и Ленинградский театр имени Пушкина – Александринка. Меня водили там от подвалов до верха, показывали, говорили: вот репетиционный зал, где Гоголь репетировал «Ревизора»! Вот ширмы Мейерхольда из спектакля «Маскарад»… Представляешь, диапазон – от Сумарокова до Мейерхольда?! И когда мы уже вышли в зал, и нам зажгли свет, и стала видна Императорская ложа, и красный занавес с арлекинами – я вышел на сцену посмотреть в зал. Только там я понял идею Художественного театра: серый зал в сукнах, никаких излишеств. Таким должно быть интеллигентское, демократическое искусство. Чего нам сейчас не хватает. Все внимание на аксессуары, на пустяки, насколько продажна тема и тому подобное… а сути нет. — Станиславский и Немирович-Данченко тоже не пренебрегали деталями, ездили по Волге скупать подлинные костюмы, реквизит, ковры… — И сверчков своих анекдотических. Но, видимо, что-то в этом было, от чего современники сатанели. А в наше время этого нет. Я не испытывал восторга в театре лет десять. Может, из-за этого у меня сейчас остановка? Последняя пьеса – «Зеленые щеки апреля» – написана четыре года назад. Потом, не считая телевизионного сценария «Петербургские тайны» да всяческого зарабатывания денег, был только «Разбор вещей». Я понял, что изменил своим рабочим принципам и потерял в некотором смысле девственность. Все пьесы были написаны без предварительного плана: и «Голуби», и «Кухонка моя», и все остальные. Работал так: пишутся первые три страницы – какая-то картинка. Дальше – полная темнота, не знаешь, что с этим делать: выкинуть или будет продолжение? Выдерживаешь месяц, читаешь и понимаешь, что куда. Так был написан «Русскiй Инвалидъ». Я показал жене (специально завел себе жену-драматурга, чтобы было с кем советоваться): смотри, вот первый акт. Она говорит: «Ты сошел с ума – пьеса готова!» Я-то считал, что нужен второй акт, рассказал его содержание. А потом понял, что пьеса действительно готова. Для меня этот путь правильный, но, работая на телевидении и в кино, я стал, как все профессионалы, разрабатывать структуру, синопсис, использовать эпизодный план. Сейчас у меня в столе лежат три пьесы, записанные таким образом. С ужасом понимаю, что не напишу их, потому что мне уже неинтересно. Все проработано, загадка неизвестного исчезла, я уже знаю, чем все кончится, знаю любой поворот. |