Книга Чёрный ратник 7, страница 70 – Макс Гато

Говорить мы пошли в кузницу. У Кузнецовых был перерыв. Горн дышал спокойно, в мастерской никого, и я поставил Полог от самого порога, так что из-под него не ушло бы на двор ни слова.

Про цаплю Олаф слушал молча, опираясь плечом о стойку с заготовками, и не перебил меня ни разу.

— Значит, Саровск — ворота Ковена, — сказал он, когда я закончил, — а Векшин при них пёс, а не хозяин.

— Ермил говорил, что Векшин берёт долю и считает, что возят беглых, — произнёс я.

— Ты ему веришь?

— Я верю тому, что видел, — ответил я. — Саровские люди у кольца стояли в обозных сапогах, без кандалов, и до кольца они дошли своими ногами. Их никто не тащил.

Олаф переложил тяжёлый молоток с наковальни на стойку.

— Если это правда, то Векшин не враг и не союзник, — произнёс он. — Он продаётся, не спрашивая кому. Но денег на то, чтобы его перекупить, у нас нет.

Я подумал над этим.

— Зато можно показать ему, что сделка с Ковеном обойдётся слишком дорого.

— Можно, — согласился Олаф. — Только помни, что про повешенных у Серебово он знает уже два месяца и не прислал ни слова.

Из кузницы я вышел с очевидной мыслью: за второй заставой на морозгородском тракте стоял круг переноса, и Векшин не мог о нём не знать, сколько бы он ни старался.

Хлопов пришёл в тот же день к обеду, с книгами под мышкой, и следующие три дня он с Луной просидел в главном зале за длинным столом.

Я заходил к ним по утрам и по вечерам.

Они подняли всё, что нашлось в доме: книги Хлопова за годы при Тарусиных и при Хвате, записи мытника с брода, письма купцов, на которые в Озёрполе когда-то ответили отказом, два письма Векшина и накладные Мясоеда. К этому добавились бумаги из Пястова, листы с расписанием из сумки Волхва и то, что говорили Онуфрий и Ермил.

На третий вечер Луна разложила передо мной то, что у них вышло.

— Схема такая, — начала она. — Гужев сидит в Долгороде и собирает людей там, где их никто не хватится: на ярмарках, в сожжённых деревнях, на дорогах. Ему за это платят, притом, судя по тому, что он держит при себе десятников вроде Ермила, очень много.

— Дальше Саровск, — подхватил Хлопов. — Обозы идут от Долгорода на север, через саровские заставы. Пропуск без досмотра у него есть, с печатью барона, и по номеру на этом листе таких пропусков выписано не меньше дюжины.

— А за второй заставой стоит круг, — закончила Луна. — Люди входят в него в Саровске и выходят за грядой, у кольца. Там их разбирают по зачаткам ауры, и что с ними делают дальше, ты видел сам.

Я смотрел на листы.

Схема была цельная, без единой дыры, но таковой она была только для меня.

— Что из этого можно предъявить имперскому суду? — спросил я.

Хлопов развёл руками.

— Почти ничего, ваше благородие. Пропуск с печатью говорит лишь о том, что барон Саровский пустил купца без досмотра, и это его право на его земле. Расписания идут без подписи. Онуфрий и Ермил мертвы, а слова мёртвых не стоят ничего. Саровских людей у кольца видели вы и ваши ближники, а свидетельство барона против барона — это спор, не улика.

— А если задействовать ревизора?

— Ревизор, ваше благородие, спросит, где люди, которых увозили. И ответить ему будет нечем, пока хоть один из них не выйдет живым и не расскажет сам.

Луна собрала листы в стопку и выровняла её ладонью о стол.