Книга Волчий клан – 4, страница 92 – Валерий Муллагалеев

Он шагнул к самому лучу, приблизил лицо, небрежно прикрыл глаза от слепящего света. Горячая крошка сыпалась ему на сапоги и оставляла на них черные рытвины.

Третьяк заметил это, луч из кристалла в его руке оборвался. Лицо из текучей глины выразило беспокойство.

— Еще раз, пожалуйста, — сказал Кременец. — Тоньше и медленнее. Вот по этой линии.

Он провел углем черту по граниту. Третьяк поднял руку с кристаллом, луч сузился до тонкой иглы и пошел точно по черте, не отклонившись ни на волос. Громадный камень отвалился и упал на землю в сантиметре от ноги Кременца.

Кременец присел и провел пальцами по еще горячему срезу. Грань была гладкой как стекло.

— Всю жизнь я завидовал магам Земли, которые плавят камень, — прошептал он, после чего резко выпрямился и взглянул на меня. Глаза его стали огромными и чуточку безумными. — Перфекто! Это резец, которым не нужно бить. Ни сколов, ни трещин. Камень раскрывается, как книга. Я мог только мечтать о таком инструменте. А тут…

Он не договорил и повернулся к Третьяку.

— Как тебя зовут, глиняное чудо?

— Мое имя Третьяк.

— Третьяк, — повторил Кременец с таким почтением, будто называл имя мастера. — Тебя сотворил маг Земли, верно?

— Да. И Георгий Владимирович.

— И ты сам, — добавил я.

— Но как ты научился так резать камень? — спросил Кременец.

Третьяк посмотрел на свежий срез и лежащий рядом ровный каменный блок.

— Меня сотворили, — сказал он задумчиво. — А теперь творю я. Мне это нравится.

— О да, — прошептал Кременец и кивнул мне: — Успеем.

К вечеру они спелись так, что я перестал понимать, кто кем командует. Кременец рисовал на камне, Третьяк резал, Кременец разглагольствовал про пропорции, Третьяк кивал и шлифовал углы. Мужики вокруг перешептывались.

* * *

Первый камень заложили на следующее утро. Тот самый, что называют краеугольным в прямом и переносном смыслах.

Кременец настоял, чтобы это было основание алтаря у подножия будущего обелиска. Начинают всегда с сердцевины, объяснил он, иначе святилище растет криво. Говорил он и что-то о желуде, из которого вырастает дуб, но в какой-то момент я потерял линию его рассуждений.

На этом торжественном событии присутствовала вся волость. Люди стояли на склоне плотно, как на ярмарке, и молчали. Даже дети притихли. Матери шептали им, что потом те смогут рассказать, что застали эпохальное событие.

Камень был тяжелый, гладкий, еще пахнущий гарью от луча Третьяка. Все мы приложили руку, устанавливая его на место: я, Игорь, Рюмин, Ефим, Митрич, Ратибор, Зверодан, Алексей, Третьяк и сам Кременец.

Камень медленно сел в вырытое углубление на подсыпку из щебня и извести.

Кременец немедленно шагнул вперед, присел, прищурился вдоль грани.

— На полвершка влево, — сказал он.

Мы подвинули.

— Четверть вершка вправо.

Мы подвинули.

Никакими измерительными инструментами Кременец не пользовался, но его прищуренный глаз производил впечатление самого точного лекала. Он посмотрел на солнце, скользнул взглядом вдоль лучей.

— Да, — сказал Кременец. — Хорошо.

— Красиво, — сказал Третьяк.

— Первый камень заложен! — объявил я.

Толпа разразилась ликующим криком.

И тут из леса за рекой донесся вой.

Долгий, низкий, пробирающий до костей, с той дикой тоской, какой не бывает у обычных волков. Я узнал Кабачину. Наш страж Красных Родников выл над лесом, будто сам лес откликнулся на первый камень.