Книга Мифы близкого будущего, страница 202 – Джеймс Грэм Баллард

Натянув воротник пальто на самую макушку, Шеппард расплатился со смущенным шофером своего последнего такси. Бумажник пришлось доставать из чемодана, чье содержимое предстало чужому шутливо-настороженному взгляду: репродукция «Летних маршей» Магритта, портативный проектор-видеокассетник, две банки «Кэмпбеллс», шесть потрепанных выпусков журнала «Фотоклассик», кассеты, маркированные «Элейн/Душ I–XXV», книга в мягкой обложке – «Хронограммы» Этьена-Жюля Маре.

— Предметы первой необходимости? – решился все-таки спросить водитель.

— Ну, вообще-то да, – серьезно ответил Шеппард. – Лично меня это пока спасает, хотя вроде бы все уже кончено. Хотите, научу вас?..

— Слишком поздно, мой сын уже умер, – ответил мужчина, и лицо его помертвело. С застывшей на нем кривой усмешкой, он сел в свое припорошенное дорожной грязью авто и укатил обратно в Тампу.

Выбрав наугад гостиницу «Старлайт», Шеппард взял себе самый сухой и самый темный номер и заперся в нем. Похоже, он был один во всем здании – если не считать пса, старого ретривера, дремлющего прямо на ступенях первого этажа. Поначалу Шеппард посчитал собаку мертвой, но все чаще до его слуха доносился косолапый топот снизу, и вскоре он даже привык к этому звуку, счел его в чем-то уютным и дополняющим обстановку. Все следующие два дня Шеппард отдыхал, лежа на плесневелой кушетке, в обнимку с чемоданом, содержимое которого могло помочь ему найти Элейн.

В конце второго дня он поднялся с постели и подошел к окну – бросить первый осторожный взгляд на Коко-Бич. Через щель в пластиковых ставнях он следил за тенями, делящими пополам пустой бассейн, тянущими ломаную диагональ поперек скошенного пола. Сложная геометрия этих трехмерных солнечных часов, будто содержащая командные шифры для запуска некой примитивной машины времени, ныне была стократно воссоздана всеми пересохшими бассейнами мыса Кеннеди.

Гостиницу окружал ветхий прибрежный город. Сумрак субтропиков, начинавшийся где-то там, за покосившимися пляжными тентами цвета фламинго, наступал на оставленные дома, переползал на разбитые дороги и неухоженные тротуары. За Коко-Бич лежал Центр, и над ржавыми высями пусковых платформ небо было будто испещрено старыми, плохо зажившими ранами. Глядя в ту сторону сквозь запыленное стекло, Шеппард впервые познал то странное чувство узнавания – да, ведь так все и было, он действительно когда-то был астронавтом и возлежал в капсуле наверху огромной ракеты-носителя, облаченный в серебро фольги… Абсурд, но столь живой в памяти. Кого-то бы Космический центр в нынешнем виде испугал, а Шеппарда, человека не самого смелого, вдруг начал манить.

Но где же тогда тот воспетый в письмах Элейн призрачный мир, исполненный птиц, чье оперенье подобно ни́зкам драгоценных камней? Где же единороги, пересекающие реку на золотых копытах?

Хоть Шеппард почти и не выходил из гостиничного номера днем – флоридское солнце было все еще слишком ярким, чтобы безнаказанно тягаться с ним, – он все же принуждал себя к ведению более-менее организованного существования. Началось это с заботы о собственном теле, погрузневшем за последние годы. Стоя перед зеркалом в ванной, он разглядывал собственное удручающее отражение – сутулые плечи, болезненно дрожащие руки, заросшее лицо фанатика; кожа натянулась на острых скулах и подбородке, глаза – где-то глубоко в туннелях глазниц, словно фары двух застрявших поездов. Зеркало отражало человека, преждевременно постаревшего на десяток лет, но Шеппард чувствовал, что в чем-то он будто даже омолодился. Прошлое и будущее будто устроили таинственное свидание в этой темной гостиничной спальне, и не только в ней, а в нем самом, во внутреннем пространстве его тела.