Книга Терновий путь, страница 79 – Диана Чайковская

Когда последний мертвяк рухнул с расквашенной головой, мхом набитой, мужики взялись за дело. Натаскали веток, листвы, Акулина сыпанула сверху полынью и зверобоем, да ещё вернулась в хату за шиповником. Прасковья припала к земле, коснулась её ладонями, принялась нашёптывать что-то, то ли тёмную силу созывать, то ли корни уговаривать, чтоб запутывали мертвяков, овивали, вырваться наружу не давая.

А как дело сладили, так и полыхнуло. Взметнулось пожарище вдоль ямы, дыхнуло гарью, жаром и гнилыми костьми, а затем понеслось вниз, превращая белёсые тела в черноту. Распадалась кожа на глазах, сыпались полусгнившие кости – ни вздоха, ни вскрика. Слабы были твари – и то хорошо. С такими всякий деревенский мужик разберётся, если все разом с полей не поднимутся.

— Не копайте и не ройте землю. – Акулина погрозила пальцем Панасу.

— Што рыть, што не рыть – всё одно – встануть, – махнула рукой Прасковья.

Ай, старуха! Хотелось было шикнуть, да припомнила: нельзя её, ведьму треклятую, почём зря обижать.

— Не встануть, если положить хорошо и не трогать, – пришлось поспорить.

Панас поглядел-поглядел на них, а затем перекрестился и пошёл в сторону церкви. Бабы, мол, что с них взять. Оно и верно – нечего! Кострище-то отплясало до обеда, пока солнце, налитое осенним соком, над деревней не поднялось, и остались косточки дотлевать, на всю округу воняя. Крестились бабы, глазели дети, поджимал губы поп Михайло, стреляя недовольными взглядами в их сторону. Да уж, придётся не один раз отмаливаться, а его – травами-вареньями задабривать, чтоб слова злые не бросал.

И свечка толстая, церковная догореть не успела бы, как принялся народ расходиться. Пошли и они с Прасковьей думы думать. Только-только мысли закружились, как попалась на глаза новая дорога, широкая, убранная, без единой травинки и луж.

— Не к добру-у, – протянула Акулина.

И была права. Неспроста ведь нитка появилась – наворожил её тот, кто в городе сидел, чтобы через леса, реки и поля всякий до деревень мог добраться, мимо мавок и Лесовика проскочить, от болотника уйти, русалок обмануть.

— Жандармы! – Прасковья от удивления открыла рот. – Духы говорять, што с того конца идуть, а с нымы коней столько, што страх!

Вот и он, первый отголосок большой беды. И травами-заговорами от неё не спасёшься. А жаль!

Говорят, царёвы слуги носят на себе кровь крестьянскую, и на их клыках её столько, что те со временем бурыми становятся. Говорят, у каждого из них вьётся хвост от пояса к пяткам. Говорят, под своими шапками они прячут козлиные рога. Да много чего говорят, но самое главное – нельзя ни смотреть на них, ни попадаться на пути, особенно детям.

Оттого-то, едва о жандармах слух прошёл, все попрятались, а младших и вовсе в подпол засунули вместе с хлопцами, у которых только ус пробиваться начал. Остались посреди деревни Панас и поп Михайло. Дьяк – и тот исчез невесть куда. А прочие же затворили окна, заставили двери лавками и сели тише воды, ниже травы, трепеща.

Заперлась и Акулина, крестясь дрожащей рукой. Страх полз на душе такой, что кровь выстуживало, а низ живота выкручивало от боли. Давно она подобного не испытывала, ещё когда молодкой по перелеску бегала. Но ведь и тогда ступни не морозило, а душа в пятки не бежала, крича, что вот-вот помрёт.