Книга Терновий путь, страница 75 – Диана Чайковская

Долго копалась Прасковья в скрыне, долго перебирала заколдованные камни, клубки ниток, шитьё, тканевые отрезы, пока наконец не выудила серо-чёрную свечку с древними резами. Что на них писано, того праведному человеку не понять, будь он хоть трижды грамоте обучен. Следом – чёрную нитку.

Глянула на Акулину, пожевала губы и будто с неохотой повелела:

— Открой красный угол.

Снова кольнуло за сердце желание перекреститься. Упрекнув себя, она медленно подошла к иконостасу и, жмурясь от страха, одним махом отбросила тёмную ткань. Наверное, ей бы полегчало, если бы подпол снова затрещал и оттуда вновь повылетали все Прасковьины слуги. Или если бы в углу оказалось что-то страшное, богохульное, а не простые расписные иконы, какие стоят в каждой хате.

— Не ждала? – злорадно хмыкнула Прасковья. – Думала, бесов я тут храню, а?

— То, можеть, ты и до церквы ходыш? – вторила ей Акулина.

— Хожу, а то как же! – хохотнула она в ответ. – Только не за тым, за чем люды туда ходять.

Вот ведь противная баба! И тем, и другим служит, и вашим, и нашим подаёт! А оно ведь как бывает? Чем больше на две стороны разрываешься, тем сильнее сердце по швам трещит. Страшное дело. Уж лучше кому-то одному служить и горя такого не знать вовек.

А Прасковья – вот ведь диво! – поставила на стол свечку, положила рядом нитку, а сама встала у красного угла, склонилась над иконами и проговорила:

— Боже-Боже, Святый Мыколаю, защити от лыха, от бед, от проклять и зла всякого! Аминь!

Едва закончила, как ткань сама опустилась на иконы и закрыла лики святых. Вот и правильно, нечего им остальное видеть. Акулина меж тем перебрала травы Прасковьины, выцепила глазом веточки осота и полыни, отделила от прочих, вспомнив: нет лучшего способа проклятье связать. А бесёныш, то ли этот, то ли другой, принёс из подпола болотной водицы, мутной-мутной. Пахнуло такой гнилью, что пришлось к окну отойти!

— Вот теперь-то всё готово! – и снова криво ухмыльнулась, так, будто они на пир собрались. – Зря ты дар Кылыны не взяла. Хороша была б ведьма!

— Перекрещу, – погрозила ей пальцем Акулина.

Одно проклятье – ещё не приговор для души христианской. Дело-то праведное, хоть и делается руками чёрными, силами тёмными. Отмолит, откупится, спасёт молодку-другую и заживёт по-людски. Лишь бы беда в дверь не постучалась.

Собрались они, вышли из хаты, не оборачиваясь. Хлопнуло сзади, раздался чужой хохот, а впереди – туман и серебрящиеся лужи. Дрожали плечи у Акулины, грозились ноги поскользнуться и зацепиться за шиповник. Ох, как не по себе стало! То и дело передёргивало, а чутьё кричало: «Смотрять на тебе с той стороны! Сожрать хотять!» – и так сердце колотилось, что хоть хватайся и падай.

Виляла тропка под ногами, водила сперва мимо оплетня, затем взвилась то ли к чаще, то ли к кринице и людским мазанкам. Мелькали по бокам чужие тени. Кто-то рычал и выл в паре шагов – лишь руку протяни и нащупаешь морду. Хлюпало чуть поодаль – и всё болотом тянуло, как посреди лета.

Сгущался туман, нависло марево, окутав головы, руки, ноги. Прасковью – и ту едва видно было, хотя шла всего-то на полшага впереди. Чёрные мохнатые лапы схватили за подол их обеих – и тут же отпустили. Вскрикнула было Акулина, а после закрыла рот и прикусила язык. Нельзя голоса людского подавать, пока меж сторонами бродишь, на самой грани держишься. На человеческое тепло-то всякая тварь сбежится и порадуется простой добыче.