Книга Сторона теней, страница 68 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Сколько бродила Дарёна – сама бы не вспомнила. Ночевала в лесу под лапами сосен, грызла сухари, которые чудом нашла в одной из разорённых деревень. Мёртвая полоса от набега иноземцев тянулась далеко, и не было в ней ни просвета.

Но в один день, когда Дарёна и не ждала уж встретить живого человека, вышла она к мелкой, но уютной деревеньке. Приняли её местные, обогрели, снедью завалили, и подумала девчонка, что закончились её страдания. Что надо ночи ещё дождаться, и тогда Хозяюшко примется за работу, и всё будет хорошо.

Что за работа и что за живица ему требовалась, она больше не спрашивала. Что будет, то и будет.

Ночью деревни, которую звали Опёлками, не стало. Тех добрых людей, что так радушно приняли Дарёну, Хозяюшко слопал, не колеблясь.

Девочка рыдала и ревела, но помочь опёльцам ничем не могла. А когда насытился Хозяюшко, то недовольно скривил уродливый рот.

— Маловато селеньице. В нашей-то сколько людёв было? А тут… Не хватит живицы, ой не хватит.

Содрогнулся раз, другой и выдал мясную кровавую кашу прямо под деревья в местном леске.

— Новую надо набрать. Иди дальше.

И Дарёна пошла.

* * *

— Верни всех. Верни, слышишь? Раз хватит тебе…

Мясная гора покачивалась и колыхалась, мутные очи с жёлтыми зрачками вращались в глазницах, пасть дышала смрадом и свежей кровью.

Хозяюшко готовился. Переваривал.

Дарёна стояла рядом, стиснув кулачки. Ноги держали её лишь каким-то чудом, голова плыла, тени захлёстывали взор. Но сдаваться она не собиралась. Ради своих сгубила две деревни. И ежели Хозяюшко соврал, то пусть и её сожрёт на месте. Но ежели нет…

Мерзкие телеса снова задергались, разбрызгивая густые капли сукровицы. Дарёна уж испугалась, что Хозяюшко снова опоржнит нутро без толку и что всё было зря, но на этот раз из утробы твари полезло не месиво.

Что-то большое, окутанное вязкой слюной, плюхнулось наземь. Вяло зашевелилось.

У Дарёны замерло сердечко.

Она кинулась к неопрятному кулю, принялась разгребать противные слюни. И когда ей, наконец, удалось, девочка вскрикнула, прянула взад.

С земли поднимался червонный от крови кусок плоти. Руки и ноги точно из кусков собрали, вместо кожи тонкая плёнка, из зубастого рта краснота сочится. Лысая башка повернулась влево, вправо, моргнула страшными зенками. Кривой палец поскрёб дырки, что красовались вместо носа.

Расправила плечи образина, вдохнула сладко. Увидела Дарёну, расплылась в рваной улыбке.

Знакомый голос заскрипел старой корягой:

— Ну здравствуй, внученька. Вот я и вернулась.

Александра открывает окно, и с осенним холодом в комнату врываются гомон, смех и скрип веток: ветер несёт тучи. Она стоит у окна, глядя на старух во дворе, бегающих детей, на Сашку-младшую, а поверх в стекле отражается собственное лицо: морщины и седина, бесцветный волосок из родинки на виске.

Сашка-младшая перелезает через забор и бежит через палисадник. Одна коса распустилась, Сашка размахивает сухой веткой. За спиной Александры вздыхает и раскуривает свою трубочку дед Алень, мальчишкой сажавший дерево, пошедшее на матицу. Алень задирает голову, глядит в потолок. Оттуда смеётся Алёнка, его праправнучка, которой напекло солнцем голову в поле – много ли дитю надо.

— Деда, а деда, а блины будут сегодня?