Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 100 – Федерико Финшельстейн

Отношения между религией и истиной, с одной стороны, и состоянием «навсегда один» – явной отсылкой к исчезнувшим, – с другой, симптоматичны для того, что диктатура понимала как войну между теми, кто, «забыв» свою религию, также забыл свою врожденную аргентинскость, и истинными аргентинцами, которых диктатура защищала.

Как указывает Гарсиа, фильмы Ортеги даже делают неявную отсылку к самым крайним актам диктатуры. В фильме «Qué linda es mi familia!» Ортега «играет приемного сына, чей приемный отец… отвергает биологического отца, когда тот приходит за своим сыном». В кино диктатуры нет сделок с реальностью, и идеологическая реальность концентрационных лагерей воспроизводится в киноповествовании. В этом фильме 1980 года Ортега, играя аргентинского моряка, поет: «Мне нравится море / Я охраняю свои границы / там, где начинается моя земля / заканчивается чужая». Речь не о том, что фильм Ортеги предвещает Мальвинскую/Фолклендскую войну 1982 года, а о том, что он воспроизводит националистическую идеологию, которая позже послужит идеологической основой для этой войны. Ортега, который после возвращения демократии станет перонистским губернатором провинции Тукуман, был одним из величайших пропагандистов диктатуры. В телевизионных рекламных роликах он поддерживал диктатуру, потому что «вместе мы осознаем необходимость защищать наш суверенитет и защищать наши права».

Идея войны по вопросу суверенитета и «внутренней войны» связана с фашистской идеей перманентной войны, которую так часто провозглашали Гитлер и Муссолини. У войны есть свои издержки, и она никогда не заканчивается по-настоящему. Как сказал генерал Виола в 1979 году: «Как и во всех войнах, в этой войне жизнь имеет другую ценность. Линии пересекаются; жизнь и смерть смешиваются ради победы. Худшее – это не потерять свою жизнь. Худшее – это проиграть войну. Эта война, как и все войны, имеет последствия, ужасные раны, которые время и только время может залечить. Эти раны – мертвые, раненые, задержанные и те, кто навсегда пропал без вести». Согласно Виоле, мертвые сами виноваты в своей смерти, и их семьи должны винить их соответственно: «Террористическое преступление так высокомерно утверждало, что убийством может сломать волю к победе вооруженных людей и огромного большинства населения. Но рождены на этой щедрой земле лишь по стечению обстоятельств. Они обманули себя и обманули и опечалили землю своей колыбели». Если здесь враг был аргентинцем только случайно, то после внутренней войны последует война против внешнего врага. Как объяснил бригадный генерал Агости с помощью традиционной националистической метафоры: «Мы выиграли нетрадиционную войну, а не просто военную игру. Мы выиграли ее на национальной территории, но агрессор – лишь щупальце чудовища, чья голова и тело находятся за пределами досягаемости наших мечей». Фактически, военная Аргентина находилась в состоянии перманентной глобальной войны: «вооруженная борьба закончена, но глобальное противостояние продолжается».