Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 98 – Омар Кабебас

Помещики или отцы и деды помещиков постепенно отбирали у крестьян землю, причем так, что крестьяне того поколения, с которыми столкнулись мы, рассказывали, что их прадеды еще ею владели, о чем и рассказали их дедам, ну а уж те их отцам… То есть нынешнее поколение было поколением обезземеленных крестьян. Помещики завладели их землей силой или с помощью законов. В Лос Планес де Кондега, где жил Моизес, было около 75 мансан земли и примерно 25 дворов. Сами крестьяне неплохо окрестили этот процесс. Они говорили так: «Нас поубавили». Действительно, их подсократили, ограничили и обнесли проволокой. В итоге крестьяне обрабатывали помещику землю, следили за его скотом, и те, кто был «убавлен», должны были засеивать земли, которые им сдавал в аренду соседний помещик. Часть времени, которого у них было достаточно, они посвящали обработке этой земли. Затем, после сбора урожая, они должны были продавать его только тому же помещику. Само собой, в его же конторе они были обязаны покупать соль, орудия труда, лекарства (и т. д.).

Взяв крестьян за руку, а руки их были тяжелыми, сильными и огрубевшими, мы спрашивали: «Ну а эти мозоли, они чьи?» Это мозоли от мачете, от работы на земле, отвечали они. И тогда мы спрашивали, что если их мозоли появились от работы на земле, то почему же эта земля не их, а хозяина? Так мы старались разбудить в них их же мечту. Мы хотели показать, что хотя это и опасная мечта, поскольку за нее нужно бороться, но у них есть право на землю, и эту мечту мы начинали стимулировать. Благодаря нашим беседам многие крестьяне загорались этой мечтой, тем самым включаясь в борьбу за землю.

Находились там и другие крестьяне, ранчерос, которые были из пришлых. Их называли так, поскольку помещик выделял им кусок земли на территории своей асьенды. Обычно им давался кусок земли, где крестьянин из соломы и жердей буквально в два дня строил себе хижину (ранчо). Таких крестьян эксплуатировали вдвойне, поскольку их и «поубавили», да и жили они на помещичьей земле. Вот почему земля была постоянной мечтой крестьян, и мы всегда поднимали вопрос о борьбе за землю.

Подчас душа разрывалась, когда мы видели, как крестьянин любит землю, для него она больше чем предмет неодушевленный. Как моряк не может жить без моря или как пилот мечтает о полете, отождествляя себя соответственно, моряк с морем и пилот с воздушным пространством, так же и крестьянин приходил к определенному отождествлению с землей, которое очень трудно увидеть в человеке городском. В определенном смысле он соединяется с землей, у него появляются относительно земли особые чувства, очень специфические. Вплоть до того, что иногда крестьянин говорит с тобой о земле, как о чем‐то священном, словно он рассказывает тебе о своей матери. А иногда как о своей жене. «Она мне родит, – говорит он. – Я ее беру, охаживаю». «Здесь она у меня», – говорит он, лаская комочек земли, той самой, что дал ему помещик… И они холили землю, расчищали, засеивали и собирали с нее урожаи… Для этого крестьянин вырубал мачете сорную траву. И хотя это было действием насильственным, но ты понимал, что в конечном счете эта расчистка заключала в себе большую нежность, установившуюся в отношениях между ними и землей. Это были очень специфические любовные отношения. То есть крестьянина, помимо того, что он нуждается в земле, чтобы жить от плодов ее, отличает то, что он ее любит как часть своего материального бытия.