Онлайн книга «Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста»
|
Итак, мы добрались до церкви «Росарио». Весь сонный Эстели затих в дремоте, и когда я вошел в церковь, то тишина эта еще больше увеличивалась спокойствием храма, еще чем‐то, ну, неподвижностью ликов святых, тем, что вокруг было замкнутое пространство, ограниченное зависшими без движения занавесями, белизной стен, видом скамей. Ведь я уже больше года, как не входил в церковь. Это была как бы пустота, и время там как бы остановилось, так как эта тишина была чуждой напряженности, царившей в Эстели. Эта тишина не имела ничего общего ни с «Эль Копетудо», ни с пешими переходами, ни с «Ла Сеньоритой», вообще ни с чем, ведь там не существовало времени, все заглохло и было обнажено. Ты мог услышать свое дыхание, даже свое собственное присутствие. Встретил нас молодой священник. Звали его, если я не ошибаюсь, Хулио Лопес. Его очень любили в Эстели. Он был настроен по-революционному. Нас он разместил в своем доме при церкви, где уже были Маурисио и Эриберто Родригес. Не хватало только Байярдо, «Пелоты» и Моники, находившихся также в Эстели, но в другом доме. Мы так разволновались, что спать не могли. Помню, что мы помылись и падре оделил меня толикой вина. Я же ощущал себя эдаким дикарем, поскольку его жилище было таким чистеньким: кровать с двумя матрацами, красивые комоды, книги, требник, на полу небольшой коврик, стенные шкафы с чистейшими сутанами, чистая и опрятная туалетная комната. Среди всего этого мы чувствовали себя эдакими редкими животными. В общем, нам он сказал: «Мойтесь, ешьте, а вот здесь вино». И мы с Маурисио и Эриберто начали разговаривать, анализируя все происшедшее: было ли это предательство, была ли у гвардейцев соответствующая информация или нет, а быть может, к нам внедрили кого‐то. Говорили мы и о том, как была уничтожена региональная организация Фронта, о расправах, сожалели о гибели товарищей… Жилище падре своей чистотою и прохладой как бы продляло тишину церкви, оно было словно частью церкви. Ведь там было даже Христово распятие, классическое распятие с Христом в терновом венце, со склоненной набок головкой и каплями алой крови на лбу. Этот образ всегда приносит тебе ощущение душевного спокойствия. Церкви, со всеми их святыми, обладают атмосферой, исполненной мира, и жилище падре также хранило ее, эту атмосферу вечного покоя. Ведь церкви словно вбирают в себя беззвучное угасание миллионов голосов, миллионов людей, заснувших, отдыхающих, умерших и успокоившихся. Это мир угасшего духа и заснувших страстей. И там, в жилище падре, я постигал безмолвие, так контрастировавшее с тем миром, откуда пришел, и со всем, что в нем происходило: с охотой, которую на Мануэля Майрену и на меня вели гвардейцы, с поспешным ночным отходом ребят из школы, с оккупацией Окоталя. Видимо, там же, при входе в церковь и в жилище падре, эта маленькая церковь Страстей господних в Эстели заставила умолкнуть голоса той небольшой эпопеи, что пережили мы на «Эль Копетудо» и «Эль Сеньорите» в Окотале. Или словно жилище падре вобрало в себя мир надежного подполья. В нем говорить громко ты не захочешь, чтобы не нарушить тамошнюю вековую тишину, тишину того, что было еще до тебя. Ты не захочешь нарушать ее этим абсурдом твоего неподатливого одиночества, сознательного и необходимого. Все это потрясает тебя вне зависимости от того, веришь ты или не веришь в бога. Все это ощущения глубоко личные, идущие изнутри, ну как домашние, довольно потертые туфли падре, что стоят у края коврика. Они были немыми свидетелями того, сколько же стоит живой человек, живущий в этом мире. |