Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 80 – Омар Кабебас

Около семи или в восемь часов вечера я шепнул на ухо Мануэлю: «Давай-ка начнем выбираться… но запомни получше: вначале упираешься рукой в землю и потихоньку разгребаешь листву до самой земли, убери с нее ветки, а когда расчистишь от листьев и веток землю, то ставь туда ногу, и другой рукой чуть впереди также расчисть землю от листьев и веток и только тогда поставь туда другую ногу. Так ты точно не наделаешь шума, но будь поосторожнее с ветками, в этой тишине любой хруст даже от сломанной ветки нас выдаст, а поскольку сейчас ночь, то они начнут очередями палить напропалую в нашу сторону и убьют нас». На том мы и сошлись, и уже начали убирать листья и ветки, когда услышали чей‐то кашель, и я прошептал Мануэлю. «Давай-ка подождем, ведь чем больше времени пройдет, тем скорее они могут уйти, а если и нет, то ясно, что, устав, они улягутся спать». Так мы и остались сидеть на корточках, и наши ноги уже затекли, хотя мы и перемещали центр тяжести с одной на другую. Это было ужасно: обе ноги затекли, а двигаться почти прижавшись друг к другу мы не могли.

В три часа утра мы опять попытались выбраться, но не по ущелью, понимая, что там будет засада, а лесом, и это нам в конце концов удалось, и мы вышли к самому городу. Как я понял, город был почти на осадном положении. Но все же я сумел добраться до дома того сеньора, который обожал петушиные бои. И когда я вошел к нему около пяти часов утра, он от неожиданности аж подпрыгнул и сказал мне: «Во, деятель, ты чего на улице‐то делаешь?» «Да вот, ищу связь, – ответил я, – видишь ли, мы там окружены гвардией, и товарищи остались поджидать, когда мы их выведем». «Эх, сынок, да уносите вы отсюда ноги, ведь весь Окоталь под арестом, – сказал он. – Подполье разбито, и все схвачены». Действительно, положение в Окотале сложилось тяжелое. Гвардия фактически оккупировала город и провела массовые аресты, Арестован был и товарищ Гильермо Касерес Во, тот самый шофер, которого мы с любовью называли «Фитипальди»: в казарме его подвесили к потолку за пальцы ног. Вся наша организация, явки, сеть сочувствующих Фронту – все это было уничтожено, а люди запуганы. Меня это потрясло, ну прямо оглушило, поскольку люд опять замыкался в себя и дело вперед не двигалось. Но мы также знали, что обязаны в любом случае продолжать борьбу. Так вот, мы перебрались в другой дом и восстановили связь с Байярдо и «Пелотой», которые мне сказали: «Здесь мы не можем ничего поделать… у нас пусто, аж до самого донышка. Региональное руководство в этом городе, считай, разгромлено, и с места нам не сдвинуться. Если кто из вас выберется из города, это будет успех. Успех! Так что возвращайтесь назад. А ты, Омар, вместе с Салинасом отвечаешь за людей – вот что мне сказали, – думай, как этих людей вывести оттуда. По шоссе ли, в общем, где хочешь, но вы их оттуда должны вывести. Вот тебе деньги, и вот тебе консервы». Ведь наши люди умирали там, наверху, и с голоду.

Вышли мы из города опять ночью, огибая его окраины и хоронясь от патрулей, прочесывавших местность. На себе мы тащили рюкзаки, в которых было немного консервов. «Не хватает еще только, – думал я, – столкнуться с гвардией». Существовала также возможность того, что гвардия уничтожила остатки сети сочувствующих нам местных жителей в зоне наших действий, а это означало, что мы не сможем восстановить связь с товарищами. Наконец мы добрались до маленького ранчо дона Бонифасио Монтойя, бывшего одним из первых проводников СФНО (нам он рассказал, что был проводником у Карлоса Фонсеки). Чудесный был старик! Высокий, худощавый, с ясным лицом, голубыми глазами и наполовину седой, с прядями каштановых волос. Очень красивый! Ему было 82 года, но он сохранил чистоту ребенка. Жил он на жалком крохотном ранчо со своей старушкой (как ее звали, не помню), такой же голубоглазой и яснолицей. Оба они были типичными крестьянами севера Никарагуа, сандинистами еще со времен борьбы самого Сандино.