Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 53 – Омар Кабебас

В общем, после этих визитов и разговоров я уходил к себе на стоянку и там проводил весь день в безвременье, наблюдая рассветы и закаты. Никогда я не ощущал себя в такой степени близким к природе, как там. Был эдаким созерцателем, который просто знай себе смотрит на природу и ее круговорот, и больше ничего. Размышлял я там о многом и даже уставал думать, и из-за этого постоянного думания лишился сна. Так прошел месяц с лишним. Помню, как однажды ночью у меня появились эротические мысли. Я вспомнил о жене, о ее любви, и это возбуждало меня. Я начал представлять себе красивых женщин, и мозг мой, в котором какое‐то время не было места для подобных мыслей, начал перепрыгивать от одной такой сцены к другой. И это после нескольких дней известного нервного напряжения, когда я думал о смерти и о том, что работа идет очень медленно. Это меня некоторым образом разочаровывало. К тому же я был там один, и не мог даже пойти, куда хотел. А мне хотелось проводить беседы с крестьянами, жившими в окрестностях. Одинокий и настороженный, я неожиданно ушел в эротические мысли. И лишь когда все уже случилось, я ощутил охватившие меня покой и тишину. Действительно, в герилье такое бывало. Хотя вообще‐то особенно много времени думать о женщинах там нет. Забываешь об этом и просто не думаешь о женщинах. А если иногда вдруг на тебя находит, стараешься тут же положить этому конец, чтобы не терзать себя. Ведь решить эту проблему нельзя. Однако, хотя ты и не думаешь о женщинах, в тебе накапливаются подавляемые половые чувства. Но нет и такого, чтобы ты постоянно думал о них. (Впрочем, это совсем не означает, что вдруг окажись там женщина, то ты от нее откажешься.) Просто в определенный момент все подавленное вырывается наружу… Так обстояло дело – по крайней мере у меня. Жизнь в лесу помогла мне отточить свои органы чувств, так как я слушал все звуки гор и научился точно различать их. Я знал, как шумит ветер, прилетевший издалека, чей вихрь пролетает над тобой и опять теряется вдали. Ведь он по-разному звучит, когда только надвигается и когда пролетает над тобой. Как и звук, который издает дятел, или шум от прыжка белки. Шум бредущего домашнего скота или птицы, застигнутой врасплох каким‐нибудь зверем. Шум идущего вдали дождя и дальних же раскатов грома. И какой бы это ни был шум, прежде всего ты различаешь, идет ли это человек или нет. Чуть услышал какой иной звук, немедленно настораживаешься. Все звуки впиваются в тебя, запечатлеваются в мозгу. То же самое происходит и со зрением. Я до мелочей изучил все вокруг, эти деревья, их силуэты и тени, и то, как в разное время дня в горах падает свет и каковы оттенки тени в полдень, днем и ночью. Уже мог представить, как ночью выглядит то, на что ты смотришь днем, и как выглядит вечером то, что ты видел утром или на рассвете. Все обретает различные очертания и формы. То же самое происходит и с обонянием. Ощущаешь абсолютно все. Запахи леса и себя самого, ставшего его частью, запах моего одеяла, моей кружки, волос и слюны, поскольку и она пахнет. Ты выучиваешься ощущать все запахи. Еды и ее остатков, причем разных. Запах пота, земли, разных трав, ходящих вокруг зверей. Ты и сам привносишь туда еще один запах. Это запах сигареты.

Он очень четко выделяется, поскольку он не примешивается ни к какому иному запаху, как это бывает в городе. В городе нас окружают самые различные запахи, и если от всех от них избавиться, то у тебя останется только запах сигареты. Его ты начинаешь хорошо различать. Так это и происходило в горах, куда ты привносишь чуждые им запахи. А когда ты освобождался от них, то оставались у тебя только запахи гор.