Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 53 – Марван Баргути

В конце августа 2002 года, после короткого пребывания в камерах изолятора тюрьмы «Шатта», надзиратели утром приказали мне приготовить мои вещи и пожитки к отправке. Никто не сообщал мне, куда именно, хотя это меня не особо волновало: заключенный большую часть времени живет в царстве неизвестности, особенно во время допросов и изоляции, и любая перемена – уже событие. Быстро собрав вещи, меня под конвоем одного из надзирателей в сопровождении офицера полиции повели к выходу – на этот раз менее провокационно и жестоко, будто спешили. И маршрут был иным.

Когда я прошел больше половины длинного коридора, мы свернули, вошли во двор, отведенный для прогулки, и через его дверь попали в блок изолятора «Охели Кедар». На этот раз мне досталась камера № 5, также расположенная в конце ряда камер. Это была единственная камера, не имеющая соседней напротив, как остальные; напротив неё находилась комната для дежурных полицейских и охранников с большим окном, из-за которого за мной могли наблюдать круглосуточно, а рядом, прямо напротив камеры, – холодильник, предназначенный для блока изоляции, в котором хранились скудные запасы еды для десяти камер. Пять из них находились в западной зоне, где была и моя камера, под номерами с первого по пятый. Моя – пятая – была самой дальней, самой тихой и, как я скоро понял, самой холодной, потому что старая система вентиляции гудела прямо над ней, затягивая ледяной воздух с пустыни ночью. Но здесь хотя бы была хоть какая-то перекличка с миром – звуки из комнаты охраны, скрип холодильника, иногда обрывки их разговоров. Это была уже не полная звуковая изоляция, а нечто иное – изоляция под присмотром, когда ты всегда на виду, но при этом абсолютно одинок.

Я вошел в камеру и обнаружил, что она меньше любой другой камеры, в которую я попадал до сих пор, будь то «Айалон», «Шатта» или другие. Её длина не превышала двух метров тридцати сантиметров, а ширина – метра двадцати. В ней был напольный туалет для отправления нужд и труба для душа в том же месте; это было очень тесно и, естественно, открыто, без какого-либо уединения, что заставляло ощущать себя животным в клетке. Также там была маленькая обветшалая раковина напротив туалета рядом с окном, увешанным прутьями и проволокой. Окно было покрыто проволокой и прутьями изнутри камеры, снаружи и посередине, то есть было три слоя прутьев и проволоки, через которые мог пройти лишь палец, а свет проникал тонкими, разрезанными на полосы лучами. Несмотря на это, эта камера была относительно более светлой. В отличие от других в «Айалоне», «Шатте» и прочих, где оконный проем был закрыт как минимум двумя слоями маленьких квадратных железных прутьев, здесь он не был полностью закрыт. Хотя в том же блоке были и полностью закрытые камеры. Мне же выпала эта камера, отличавшаяся относительно лучшим проникновением света, и я был благодарен за эту маленькую милость, за эти жалкие лучи, которые позволяли отличать день от ночи. Дверь была покрыта железным листом с маленьким глазком, который открывался только снаружи для проверки, и я всегда чувствовал на себе этот пристальный, бездушный взгляд, когда надзиратель заглядывал внутрь. В камере также была двухъярусная кровать, расстояние между ярусами было ограниченным и низким, так что человек мог только сесть, но не встать в полный рост, не нагнувшись, и это постоянное сгибание спины стало метафорой всей нашей жизни под оккупацией – мы не можем распрямиться.