Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 49 – Марван Баргути

Чувство полного одиночества иногда пугает и ужасает, но камера остается камерой, и не важно её расположение или место. Что облегчало трудность моего одиночного заключения, так это то, что я был готов к худшему. И то, что я нашел здесь, было хуже, чем я слышал, и гораздо хуже, чем я представлял, вопреки всем ожиданиям. Это была проверка на прочность в чистом виде.

В первые дни у меня не было одежды, кроме нижнего белья, что было очень тяжелым и унизительным испытанием, попыткой сломить моё достоинство, заставить меня почувствовать себя животным… Камера в «Шатта» была, по конструкции, намного лучше, чем камера в «Айалоне». Здание здесь более современное, стены не потрескавшиеся и не полные дыр, в отличие от «Айалона». Освещение в камере немного лучше, и, что важнее всего, туалет отделен, он западного типа… Но все эти «удобства» были лишь обманчивой оболочкой. Суть заключалась в полной психологической войне, в тотальном контроле над каждым твоим мгновением.

Спустя несколько дней, после возвращения вещей, включая телевизор и вентилятор, бремя стало легче, но лишь физически. Дверь была очень тяжелой и закрытой, её открывали только для передачи еды или для вывода во двор. В течение долгого времени персонал и администрация тюрьмы вели себя по отношению ко мне с большим сарказмом и насмешками, намеренно унижая меня и моё достоинство, выкрикивая оскорбительные фразы, напоминая о погибших товарищах, пытаясь вызвать во мне гнев или отчаяние… Те самые фразы, которые повторяли во время интифады после моего ареста в зале сионистского суда… Персонал тюрьмы настаивал на том, чтобы я оставался голым во время обысков, и я отказался, за что они применили силу, несколько надзирателей скрутили меня, пытаясь сорвать последние остатки одежды, но я сопротивлялся изо всех сил, крича, что они не сломят мою волю. Эта жестокость не применялась ко мне, когда я был в тюрьме и изоляторе «Айалон» в Рамле или позже в тюрьме «Охели Кедар» в Бейт-Шемеше. Здесь был иной уровень жестокости, расчётливой и холодной.

Я ждал еще несколько часов и вступил в конфликт с надзирателями, которые забрали все мои вещи и ввели меня в камеру только в нижнем белье. У меня не было абсолютно ничего: ни книг, ни бумаги, ни даже лишней пары носков. Это положение продолжалось несколько дней, пока они не вернули часть вещей, но телевизор так и не работал, а радио было настроено только на израильские частоты. Это одна из самых ужасных и жестоких израильских тюрем, и обращение здесь – одно из худших. В блоке изоляции всего две камеры. Чтобы попасть в них, нужно пройти через четыре массивные железные двери, расположенные друг за другом по прямой длинной линии, каждая с громким, скрежещущим замком… пока не доберёшься до двух соседних камер, разделённых дверью посреди коридора. Это камера № 1 и камера № 2. Мне выпала камера № 1, она в конце ряда, как и в «Айалоне». Но на этот раз нет блока камер, и камера полностью отделена и находится далеко от комнат наблюдения полиции. Её отделяют три-четыре двери, так что услышать зов невозможно. Даже стук в двери не могут услышать надзиратели, если только они не стоят прямо у последней двери. Это была камера-гроб, звуконепроницаемая и беспощадная.

Двор для прогулок здесь был чуть больше, но представлял собой маленькую земляную площадку, засаженную несколькими деревьями и розами. Иногда мне было грустно за эти деревья и розы, заключенные за колючей проволокой, лишенные свободы так же, как и я. Они цвели в неволе, и в их упрямой красоте я видел отражение нашей собственной борьбы – жизнь, пробивающуюся сквозь колючую проволоку. В такие часы, гуляя по двору, я вспоминал то прекрасное утро в Рамалле, где моя семья, мой дом, моя жена, мои дети, некоторые соседи, родные и друзья. Я вспоминал тот поток школьников, заполнявших городские площади своими голосами и смехом. Я вспоминал, как просыпаются мои дети: Кассам, Руба́, Шараф и Араб. Я представлял их лица, их утреннюю суету, запах хлеба из печи жены, шум улицы за окном. Эти воспоминания были моим щитом, моей молитвой, моим дыханием. Они напоминали мне, что я не просто узник номер такой-то, я – отец, муж, сын своей земли, и за мной стоит целый мир, который ждет и борется. И пока я помню это, я остаюсь свободным внутри, как те розы, что цветут вопреки колючей проволоке.