Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 27 – Марван Баргути

«Мне нечего сказать вообще», – это была моя единственная фраза, которую я иногда позволял себе, когда давление становилось невыносимым и они требовали хоть какого-то ответа. И вы не услышите от меня ни единого слова… Ясир Арафат – лидер и символ палестинского дела, и мои отношения с ним – политические, отношения депутата парламента с президентом, и не более того. Я отказывался обсуждать даже эту формальную сторону, понимая, что любая ниточка, которую я дам, будет использована, чтобы вытянуть из меня клубок лжи. Я не отрицал и не подтверждал. Я просто изымал себя из их дискурса.

В конце концов, я сказал следователям, когда их настойчивость достигла пика: «Перед вами только один выбор: либо Ясир Арафат должен быть арестован и дать информацию обо мне, либо я дам информацию о нём. Поскольку вы не можете арестовать его, ваша игра окончена. Вы не услышите от меня ни слова о моих отношениях с Ясиром Арафатом, и у вас нет выбора, так как моё решение ясно, окончательно и бесповоротно. Вы можете продолжать этот спектакль, но зрителей в этом зале только двое: вы и ваша совесть, если она у вас есть». Следователь, услышав это, побледнел от бессильной злости. Он понял, что я не просто упрямый узник, я – стратег, который видит их карты и отказывается играть.

Допрос о моих отношениях с Абу Аммаром занял несколько недель, в течение которых применялись бесчисленные виды давления и пыток. Они чередовали «хорошего» и «плохого» следователя, пытались шантажировать семьёй, обещали перевод в лучшие условия, угрожали смертью. И по правде говоря, на протяжении всех месяцев следствия и до его конца я ничего не сказал о своих отношениях с покойным президентом Ясиром Арафатом – да помилует его Аллах. Я хранил молчание не потому, что боялся или мне было что скрывать, а потому, что эти отношения были священными, частью национального достояния, а не товаром для обмена на послабления. И эти отношения, которые связывали меня с ним, останутся моей личной собственностью навсегда, сокрытой от врага, как драгоценная реликвия, которую не осквернят их руки.

В тех зверских условиях, где я чувствовал сильную усталость и истощение, моменты слабости, когда тело отказывалось служить, а разум затуманивался от боли и недосыпа, я взывал к Аллаху, Всемогущему: «О Аллах, даруй нам силу и веру в наши сердца, укрепи мудрость в наших умах и дай нам достойный выход, который Ты примешь и одобришь, о Господь миров!» Я помнил жертвы, доблестное и достойное противостояние наших великих мучеников, чьи имена стали сияющими звёздами на небосклоне нашей истории. Иногда я подкреплял свою душу, которая почти падала от пыток, своей постоянной готовностью принять мученическую смерть вместо унижения и позора… Я говорил себе: «Они могут убить тебя, Марван, но они не могут заставить тебя предать. Смерть с честью – это победа. Жизнь в бесчестье – это поражение, которое длится вечно». Эта мысль была моим щитом.

Да, палач обладает орудиями убийства, пыток, угнетения и жестокости. У него есть вся материальная мощь государства, технология, легитимность насилия в глазах его общества. Но у меня было нечто, чего не было у него, и что было сильнее всех его инструментов: абсолютная уверенность в справедливости дела моего народа, укоренённое право нашего народа на свободу, возвращение и независимость, и неизбежность победы, основанная не на силе оружия, а на силе истории и морали. Я знал, что даже если я умру здесь, семя, которое я и тысячи других борцов посеяли, уже дало всходы, которые не вырвать. Такое противостояние было одним из этапов стойкости и вызова, которые я прошёл на протяжении всей своей жизни с сионистскими оккупантами, начав прямое противостояние с оккупантом более тридцати пяти лет назад, не колеблясь ни мгновения в сопротивлении ему. И этот этап, самый тяжёлый, лишь закалил мою веру. Я вышел из той тьмы не сломленным, а отлитым в стали более высокой прочности, готовым к следующим битвам, которые, я знал, неизбежны. Молчание моё в тех застенках было громче любого обвинительного акта. Оно было приговором не мне, а самой системе оккупации, обнажая её моральную нищету и историческую обречённость.