Книга Крымский перелом, страница 203 – Эдуард Тен

— Мы можем отбыть на корабль?

— Да, адмирал, но прошу вас не затягивать обсуждение. Время не ждёт. Каждый день умирают раненые и больные.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

Переговорщики вышли из штабного шатра.

Всю дорогу к кораблю Канробер молчал. Когда они прибыли и закрылись в каюте, Гамелен не выдержал и резким тоном спросил:

— Франсуа, как такое могло случиться?

Канробер сидел с опущенной головой. Но едва прозвучал вопрос Гамелена, его голова резко вскинулась, и Гамелен невольно отшатнулся, встретившись с пылающим гневом взглядом Канробера.

— Как я допустил такое? — тихо, почти шёпотом процедил он. — Ты спрашиваешь меня?

Он поднялся, и каюта вдруг показалась тесной.

— Где ты был, когда мы, голодные, раздетые, без зарядов, отбивались от русских? Где ты был, когда мои солдаты жевали подмёрзшую конину и молились о том, чтобы пуля пришла быстрее, чем тиф? Больше половины раненых и больных валялись в собственных нечистотах, в этой грязи, которая стала им могилой заживо. Даже русские — даже они! — остановили атаку, увидев наше бедственное положение. Им стало нас жаль, понимаешь? Враг сжалился, а Париж — нет!

Канробер шагнул вперёд, и Гамелен инстинктивно попятился к стене.

— Отбиваться не было ни сил, ни возможности. Никакой. Я отдал приказ сложить оружие, потому что у меня не осталось сил смотреть, как моих солдат просто истребляют. Сотнями, Фердинан! Сотнями каждый день. И ради чего? Ради чьей-то больной гордости? Это было выше моих сил. — Его голос дрогнул, и на миг в нём проступила такая усталость, что казалось, он рухнет. — Мне плевать, что будет со мной. Трибунал, отставка, позор — пусть! Я переживу. Но я не переживу ещё одного мёртвого солдата, который смотрел на меня перед смертью и верил, что я его спасу. А я не смог.

Он резко замолчал. Повисла тишина, которую нарушали только удары волн о борт.

— Где был ты, Фердинан? — спросил он уже почти спокойно, но в этом спокойствии было больше обвинения, чем в крике. — Тебя не было полтора месяца. Мы ждали до последнего, всматривались в горизонт, молились на каждый парус. А ты явился только сейчас, когда всё кончено. И ты смеешь спрашивать меня, как я посмел капитулировать?

— Франсуа, поверь, я прилагал все силы, чтобы ускорить погрузку, — забормотал Гамелен, пряча глаза. — Но эти согласования, утверждения, эта бесконечная волокита…

— Вот тебе и ответ, почему случилась эта катастрофа, — перебил Канробер. Он повернулся к иллюминатору и смотрел на серое январское море, но видел, должно быть, другое: горящие редуты, заснеженные рвы, полные тел. — Мне действительно наплевать на мою судьбу. Но я должен спасти их. Тех, кто не виноват в нашей самоуверенности, в наших больных фантазиях, в этой проклятой войне, которая уже давно стала бессмысленной бойней. И если для этого нужно предстать перед судом — я встану. Потому что гордость, которая стоит жизни тысячи солдат, — это не гордость. Это низость и трусость. Ты понял меня, Фердинан?

— Да, Франсуа, — пробормотал Гамелен.

Через день подошла эскадра, ходившая в Самрад, близ Константинополя. Все старшие офицеры собрались на французском флагмане. В кают-компании, где проходило совещание, царило мрачное настроение — тяжёлое, вязкое, как свинцовая вода за бортом. Свечи оплывали в медных подсвечниках, отбрасывая дрожащие тени на хмурые лица.