Книга Служба имперской безопасности, страница 135 – Эдуард Тен

Александр выждал несколько долгих ударов сердца, давая отцу возможность пережить эту внутреннюю борьбу в одиночестве, а затем шагнул ближе. Теперь он стоял у самого края стола, и голос его, лишённый всякой почтительной мягкости, зазвучал жестко, почти требовательно — как у человека, который больше не может позволить себе быть просто почтительным сыном, когда горит дом.

— Отец, — наконец решился Александр. Голос его дрогнул лишь на мгновение, но тут же окреп. — Наступил момент, когда вы должны решиться. Учредить Службу имперской безопасности. И поставить во главе её князя Иванова-Васильева.

Он помолчал, а затем продолжил — спокойно, но с той непреклонностью, которая не терпит возражений.

— Этот шаг просто необходим в данный момент. Не завтра, не через неделю — сейчас. Мы должны дать князю возможность действовать. Предпринять шаги к усилению безопасности Российской империи, пока ещё есть время. Вы понимаете, что только он в нынешней ситуации способен реорганизовать и собрать в единый кулак наиболее ответственные силовые структуры государства. Только он может здраво, без привычной межведомственной грызни, распределить ресурсы и направить их туда, где они действительно нужны. Эта работа требует не чинов и званий, а того особого умения управленца государственного уровня, которым обладают лишь единицы.

Александр выдержал паузу. Затем его голос стал тише — но от этого только пронзительнее.

— Вы должны признать этот факт. Раз и навсегда. Князь Иванов-Васильев по сути своей служит не вам. Не мне. Никому из нас лично. Он служит России — и никогда не скрывал этого. И, отец, я скажу вам прямо: именно это, а вовсе не его методы, пугает вас больше всего. Его независимость. Отсутствие той самой собачьей преданности, к которой вы привыкли и которую так высоко цените. Он не станет целовать вам руку, не станет заглядывать в глаза в поисках одобрения — он будет делать то, что считает нужным для дела. И это, государь, пугает вас, потому что неподконтрольная преданность кажется вам опасной.

Александр сделал ещё полшага вперёд, сократив расстояние до отца до предела, и голос его, потеряв всякую официальность, зазвучал почти интимно, как у сына, который пытается достучаться до самого сокровенного в душе отца.

— Я не пытаюсь оспорить ваше мнение, отец. Я уважаю ваш выбор и ваш путь. Но я не могу и не буду молчать, когда вижу, что вы окружаете себя людьми, основное достоинство которых — личная преданность, даже при полном отсутствии других полезных качеств. Такая преданность — сладкий яд, отец. Она усыпляет бдительность, создаёт иллюзию надёжности, но когда грянет гром — эти люди побегут, потому что за их преданностью стоит лишь страх, а не убеждение. Преданность должна быть обдуманной. Осознанной. Полезной для дела. А не безоговорочной, слепой, цепной. Именно такой преданностью обладает князь — преданностью не трону, а России. И сейчас, когда война стоит на пороге, нам нужны не ручные псы, а волки, способные защищать стаю, даже если их не гладят по загривку.

Он замолчал. В камине громко треснуло полено, и на мгновение пламя взметнулось выше, осветив лица обоих — отца и сына, разделённых столом, но в этот миг как никогда близких к пониманию друг друга.

Император долго молчал. Он не отрывал взгляда от доклада, лежащего перед ним, — будто пытался прочитать между строк что-то, что могло бы дать ему отсрочку, последнюю лазейку, позволить отступить без потери достоинства. Но строки молчали. Они были безжалостны, как сама правда. Тишина в кабинете становилась всё плотнее, тяжелее, и даже треск камина казался теперь слишком громким, почти кощунственным в этом напряжённом безмолвии.