Книга Шайтан Иван 2, страница 50 – Эдуард Тен

— Сотник Иванов, Семёновский полк. Все разговоры завтра. До тех пор ни слова, ни кому. Договорились?

— Да, конечно, ни слова. Завтра жду вас.

Сел в возок, и мы поехали объезжать постоялые дворы. Только на третьем нашли постояльца, есаула Худякова. Половой вызвал его. Худяков спустился. Глаза красные, синие круги под ними. За ним вышла женщина с лицом, опухшим от слёз.

— Худяков Ефрем Давыдович?

— Он самый, чего надо? — Есаул не мог понять, кто перед ним. Я в полушубке, с кинжалом на поясе и пистолетом в кобуре, без знаков различия. Следом Савва завёл дочерей. Женщина с воем кинулась к ним, те, в свою очередь, заплакали навзрыд. У есаула навернулись слёзы, но он как истинный казак смог собраться и твёрдо сказал.

— А, ну цыц, курицы, народ разбудите. Галя, идите в комнату.

Я хотел уйти

— А ты кто таков будешь?

— Сотник Иванов, Пётр Алексеевич, пластунская сотня, Семёновский. — Повернулся я.

— То-то гляжу форма не знакомая, Дорожный у вас есаулом?

— Да, Василий Иванович.

— Сродственник мой, дальний.

— Спаси тя бог, Пётр Алексеевич — есаул обнял меня. — Думал всё, не увижу дочерей, даже не знаю, как и благодарить тебя, сотник.

— Полно, Ефрем Давыдович, добром всё разрешилось, ну и слава богу.

— Станица Заречная, там полковой штаб, еже ли нужда какая случится, всегда помогу. Век буду помнить, сотник. — Пожали руки, и я пошёл во двор.

Приехали на постоялый двор, Савва на по следок возчику.

— Язык будешь распускать, найду, отрежу.

— Да, что я без понятия, что ли. Могила.

— Ну-ну могильщик, помни, что сказано тебе.

В комнате Ада помогла снять сапоги. Заглянул Савва.

— Командир, баня не остыла, вода тёплая есть.

Бегом мыться, кушать и спать.

Просил не будить меня рано, да куда там. Еще не было девяти, как в комнату ввалился хорунжий.

— Прошу прощения, командир. Думал ты уже, проснулся. — смутился он увидев меня в постели.

— Думал он, — ворчал я, вставая. — Ну чего застыл, рассказывай почему в такую рань, начальство беспокоишь.

— Так ты не знаешь ничего?

— А что я должен знать?

— Весь город гудит, некто Боронин жестоко убит в своем доме. Служанке шею свернули, хозяину глаза вырезали, дворовых, как скот порезали. Только дворник живой, да и то чуть не убили дубинкой. — и так подозрительно смотрит на меня. — А почему меня не позвали?

— Времени не было, Андрюха, — я коротко рассказал ему о вчерашнем происшествии.

— Эх, жаль, — с досадой воскликнул он.

— Не жалей, ни чего хорошего в том нет. Ничего бы не произошло, если бы сдались. А так героически погибли. Бились отчаянно.

— Ты серьезно, командир?

— Бандиты, я же говорил, чем они занимались.

— Ну скрутили бы и сдали в полицию, — настаивал на своём Андрей.

— Так хотели, но они не дались. Вот в процессе задержания и погибли. Но это не мы, понял Андрей.

— Конечно, командир. Народ говорит наградить того надо, кто это сделал.

— Где все?

— На базар ушли. Савва с Эркеном в соседней комнате.

— Ладно, пошли завтракать.

Завтракали вдвоем. Савва с Эркеном куда-то ушли и при мне остались Бирюк и Ёлкин. Бирюков Паша, полностью оправдывал свою фамилию. Не многословный, основательный и спокойный. Он как никто подходил в пластуны. Физический сильный, выносливый и какой-то незаметный. Вроде не мелкий, видный парень, ну вот, рядом, а не замечаешь его. Прирожденный разведчик диверсант. Рукопашник из него получился отменный и с ножом работал прекрасно, а вот с шашкой фехтовал на троечку. Поэтому у него был прямой армейский тесак с гардой. Тихон смастерил его из палаша. Бирюк, вот так незаметно, стал одним из моих приближенных. После Саввы и Эркена он третий доверенный. Парень с не простой судьбой. Его мать в девичестве, будучи в невестах, умудрилась забеременеть, когда её жених из другой станицы, был в походе. Пошла в лес, по делам и там её изнасиловали, кто, не знает. Жених принял версию невесты и женился, но поставил условие, что она отдаст ребенка родителям на воспитание. Через два года мать Паши привезла его родителям и забыла про него. К тринадцати годам он остался сиротой при живой матери. В восемнадцать лет, когда пришло время писаться в реестр, подвернулся шанс попасть в полусотню. Он был гол как сокол, старая дедовская шашка и древнее ружьё. Сотня стала его домом, а я старший, любимый брат. Он верит мне без оглядки, что меня порой пугает.