Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 127 – Эдуард Тен

Свечи потрескивали. Кто-то кашлянул в кулак. Ждали государя.

Двери в конце палаты распахнулись — тяжело, с протяжным скрипом, — и в наступившей тишине голос глашатая ударил под своды, раскатисто и торжественно:

— Великий князь всея Руси, государь Иван Васильевич!

Слово «великий» прозвучало гулко, с нажимом — так, чтобы никто не усомнился, кого встречает Дума. Глашатай стоял у самого порога, в расшитом кафтане, с посохом в руке, и после каждого слова чуть подавался вперёд, словно вкладывал в объявление весь свой вес.

Бояре поднялись с лавок — не разом, а волной, кто-то поспешнее, кто-то с достоинством, — и склонили головы. Было слышно, как потрескивают свечи и как шуршит сукно под ногами.

— Великий князь всея Руси, государь Иван Васильевич! — повторил глашатай, и эхо ещё раз прокатилось под расписными сводами Грановитой палаты.

Тит вошёл неспешно, как учили, — не глядя под ноги, не озираясь. Мальчишеское лицо было бледным и сосредоточенным, но держался он прямо, а руку сжимал в кулак, словно прятал в ней что-то.

Дойдя до государева места, он остановился и обвёл взглядом палату — Шуйских слева, Бельских справа, митрополита у восточной стены.

— Бояре, — сказал он. Голос его, ещё тонкий, дрогнул на первом слове, но дальше прозвучал ровнее. — Рад видеть вас в здравии. Собрались мы не для ссор и не для счётов — для дела государева. Кто пришёл с миром и правдой — тому и честь. А кто с враждой — пусть скажет прямо, здесь, а не за спиной.

Он замолчал. Слова эти, видно, были заучены — но произнёс он их так, словно сам их придумал. Бояре молчали. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, смотрел на мальчика внимательнее прежнего.

— Садитесь, — сказал Иван Васильевич и первым опустился на государево место. — Начнём.

Все разом обратили взгляды на меня — и на четверых охранников, занявших место рядом с креслом Тита. Мы вошли не как свита, а как стена: двое встали по левую руку, двое по правую, и в том, как мы заняли пространство, было что-то, отчего шум в палате сделался тише.

Охрана своими взглядами охватила пространство. Цепкими и оценивающими. Им было без разницы, кто перед ними. Главная оценка — опасен или нет. Эти взгляды не укрылись ни от кого.

И тут я почувствовал обжигающий ненавистью взгляд Василия Шуйского. Он следил за мной с самого начала, с той минуты, как мы переступили порог, и в его глазах не было ни любопытства, ни праздного интереса — только холодная, сосредоточенная ненависть, будто он уже решал про себя, что со мной делать. За ним тянулись десятки других взглядов — настороженных, оценивающих, любопытных.

В середине зала, среди прочих, стоял боярин Пронин — неподвижно, лицо каменное. Барбашин держался в рядах шуйской стороны, чуть позади князя Ивана Шуйского. В основной массе все были одеты богато: длинные, украшенные ферязи тяжёлого сукна, высокие горлатные меховые шапки, от которых в палате стоял густой, звериный запах меха.

Неожиданно для всех поднялся князь Троекуров, ярославский. Встал грузно, опершись на посох:

— Дозволь спросить, государь. Это что за челядь рядом с тобой стоит? Уж больно скудно одеты. Урон чести твоей. Что подумают послы чужестранные, глядючи на них?

Говорил он негромко, но в наступившей тишине каждое слово было слышно даже в самом дальнем конце палаты. И в том, как он вымолвил «челядь», и в том, как обвёл моих людей взглядом — с головы до ног, не спеша, — было больше презрения, чем интереса. На меня он не смотрел вовсе.