Книга Снова 20 в Академии Магии, страница 35 – Дарья Адаревич

Очень решительно. Память странная штука, порой ты что–то так сильно хочешь забыть, стереть, что игнорируешь до последнего. Как я игнорировала Малыша.

— Ты бы хотела жить в мире без магии? – спрашиваю Шарлотту с сожалением.

Подруга в замешательстве, вскидывает бровь.

— Все были бы равны, – продолжаю я. – И маги стали бы искать новые профессии. Обычные, не магические.

— Что ты такое говоришь? – Шарлотта наконец обретает дар речи. – Нельзя стереть магию.

— И все же. Это мысленный эксперимент.

Для кого–то мысленный, а для Малыша вполне реальный будет, через два года, когда он с умными людьми познакомится и книжек умных начитается, и поймет, как осуществить задуманное и какой ценой.

Шарлотта думает. Да я и сама думаю. Столько бед из–за этой магии, а толку мало, даже от целительной магии, ведь эта треклятая магия не смогла спасти моего ребенка. От воспоминаний становится жарко и сразу же холодно. Я так долго бежала от памяти, а теперь меня накрывает с головой. Во время битвы с Малышом я была беременной, из–за этого роды начались раньше времени, и я могла погибнуть, тогда Роб…

— С тобой все в порядке? – беспокоится подруга. – Ты словно уходишь в свой мир.

Так оно и есть. Свой мир, который все никак не получается забыть.

К тому моменту, как возвращаюсь к мытью сортиров, оказывается, Роберт уже закончил. Конечно. Как всегда — быстро, четко, будто и не касался этой грязной работы. И все же я благодарна: меньше времени вместе, меньше слов, меньше переживаний.

Я бросаю взгляд на блестящие кафельные стены — и понимаю, что технически мы отработали наказание и я даже успеваю на последние пары… но идти совсем не хочется. А вдруг там будет он? Сидеть в одной аудитории и чувствовать его взгляд — нет, спасибо. Мне и так тяжело держать себя в руках. Надо бы вести себя как взрослая, зрелая личность. Чувства держать в себе. Но я не могу сдержаться, и не ясно дело во мне, или в молодом теле, в котором я оказалась.

Чтобы отвлечься и хотя бы чуть–чуть успокоить дыхание, решаю подняться на крышу. Высота всегда помогала мне собраться с мыслями. К тому же свежий спасительный воздух. В бытность ректором я много времени проводила на крыше. Тогда я приходила сюда, чтобы принимать сложные решения… и иногда — чтобы просто подумать и скрыть слезы. Сейчас во время пар здесь должно быть пусто. И моя крыша снова станет только моей. Наконец, я отворяю дверь на крышу, ожидая спасительной тишины, но вместо этого слышу звуки лютни, музыка звучит неловко, но она красивая, потрясающе красивая до дрожи в животе, до мурашек.

Я замираю. Не хочу, чтобы тот, кто играет, заметил меня. Не хочу нарушить этот момент. Я таюсь, вжимаюсь в стену, ощущая холод камня спиной, и слушаю.

Музыка странная… в ней есть что–то от детской попытки сыграть сложную мелодию и что–то от тоски взрослого человека, который слишком много потерял и знает, что такое сожаление.

Роберт, когда еще был молодым и со здоровой рукой, играл не так, он несся, показывая мастерство, но его музыка кричала скорее: «Посмотрите, какой я виртуоз!» и так оно и было, но его музыке не хватало чувственности, не хватало истории. А в мелодии этого музыканта есть все, сожаление, утрата, боль, страх, любовь. Сама не замечаю, как по щекам текут слезы, ведь я чувствую то же самое.