Книга Линия иной судьбы 1, страница 80 – Дмитрий Соловей

— Гляди, франт какой приехал! В девчачьей кофте, — прокомментирвал с задней парты здоровый шкет.

Девчонки захихикали, а я, поймав на себе эти враждебные взгляды, мысленно выругался. Забыл, что «встречают по одежке»! Но сделав «морду тяпкой», спокойно сел на свободное место, не обращая внимания на шёпот детей.

После Украины в этой школе меня поразило наличие тетрадей. Настоящих, в плотных обложках, из шершавой сероватой бумаги. Последние три года мне за счастье было писать между строк на полях старых дореволюционных книг или на пожелтевших газетах, а тут настоящие тетради! Правда, их выдавали строго по одной штуке на месяц.

Обсудив мою персону, откровенной враждебности никто из учеников не проявил. Напротив, на первой же перемене возле меня столпились пацаны с расспросами.

— Валька, ты взаправду фашистские самолеты видел? Поезда они сильно бомбили? — поинтересовался тот крепкий пацан, первым оценивший мою кофту.

— Сильно, — ответил я, глядя в его веснушчатое лицо. — Видел, как падают бомбы. Как они свистят перед тем, как ударить в землю. Страшнее всего ночью в подвале, когда от каждого разрыва над головой сыплется сырая глина и кажется, что тебя прямо сейчас заживо похоронит.

Пацаны притихли, но в их глазах я прочитал не сочувствие, а разочарование и явное недоверие. Они-то ждали от меня героических историй, рассказов про подбитые танки и лихие атаки, какие крутили в кинотеатре. Мой приземлённый страх не вязался с их мальчишеским представлением о подвигах и войне. Они недоверчиво качали головами, переглядывались, словно я все это выдумал, чтобы просто набить себе цену.

Я и сам во всё это почти перестал верить. Прошло совсем немного времени, а бомбежки, голод и забитые беженцами вокзалы уже казались мне осколками чужой жизни. Потому загружать мальчишек ненужной информацией я не стал. Рассказал, как мы с Лёнькой ходили исследовать подбитую технику. Расписал подробно о пробоинах, о ржавеющих на нашей земле немецких «Тиграх» и прочей технике. Эти истории зашли лучше.

Через несколько дней маме выделили жилье, и мы съехали от директора. Чугуевка оказалась совсем небольшой — фактически одна длинная, утопающая в сугробах улица, вдоль которой тянулись добротные бревенчатые избы. Зато школа здесь была чудесная: большая, двухэтажная, пахнущая свежей стружкой и сосновой смолой. Хоть и деревянная, она высилась над селом как настоящий замок.

В первый день я не обратил внимание, что на школьной стене висела аккуратная вывеска. Но позже подошел поближе и прочитал: «В этой школе учился и провел детские годы знаменитый советский писатель А. А. Фадеев».

— Что, Валька, читаешь? — раздался за спиной звонкий девчачий голос. Это была Танька, дочка нового нашего соседа-лесоруба.

— Да вот, смотрю, в каких местах великие люди росли, — отозвался я.

— Скажешь тоже — великие! — фыркнула Танька. — У нас тут полдеревни с его отчимом-фельдшером знались. Обычный был пацан, из наших, чугуевских. Ты лучше скажи, вы на базар-то ходили? Там сегодня рыбу привезли, большую, розовую!

На местном колхозном базаре Чугуевка действительно изумила нашу семью до глубины души. После голодной и разоренной Украины, где ценилась каждая картофелина, здесь, несмотря на жестокий февральский мороз, можно было раздобыть настоящие сокровища. Картошку, правда, навалом в ведрах не держали — на стуже она вмиг превратилась бы в ледяные камни. Торговцы прятали её в глубине холщовых мешков, туго укутанных старыми войлочными накидками и сеном, под которые для тепла подкладывали нагретые печные кирпичи. Народ просто подходил, заглядывал под тулупы и спрашивал. Покупателям бережно показывали крупные клубни, и пересыпали в чужие мешки картофель стремительно, чтобы не застудить товар.