Книга Линия иной судьбы 1, страница 76 – Дмитрий Соловей

Вместе с карманом исчезали документы, деньги и хлебные карточки. Понял я и другое: если сейчас подниму крик, он успеет выскочить в соседний вагон и дальше на улицу ещё до того, как кто-нибудь окончательно проснётся.

На нижней полке напротив ехал пожилой железнодорожный мастер, всю дорогу молчаливый и неторопливый. Я осторожно тронул его за рукав и едва слышно прошептал:

— Дяденька… посмотрите только, не подавайте виду.

Мужчина даже не повернул головы. Только открыл глаза. Прошло, наверное, с минуту. Вор уже потянулся к шинели капитана-интенданта. И тут мастер неожиданно громко сказал:

— Товарищ старшина, а вы, кажется, не своё имущество проверяете.

Мужчина вздрогнул и рванул к выходу. Но капитан, проснувшийся от окрика, успел схватить его за полу шинели. Через секунду вскочил весь вагон. Пока проводник бегал за поездным нарядом милиции, из карманов задержанного один за другим посыпались чужие бумажники, документы и аккуратно перевязанные бечёвкой пачки хлебных карточек.

Когда на ближайшей станции его увели, капитан долго молчал, рассматривая возвращённые пассажирам документы.

— Деньги — ладно, — наконец сказал он. — А вот без карточек и документов человек пропасть мог.

После этого в вагоне уже никто не спал так беспечно. Зато до самого Владивостока соседи здоровались друг с другом как старые знакомые, а мама ещё долго повторяла, что в дороге главное богатство — не вещи, а люди, которые не проходят мимо чужой беды.

Двадцать вторые сутки пути подходили к концу. За окном вагона бесконечная снежная тайга вдруг расступилась, и впервые за всю дорогу показалась свинцовая, незамерзающая гладь Амурского залива. Над тёмной водой висела лёгкая сизая дымка, вдали чернели силуэты кораблей, а над берегом медленно кружили крупные белые чайки. После недель, проведённых среди лесов и снегов, море казалось почти неправдоподобным.

Владивосток встретил нас суровым февральским ветром. Он налетал резкими порывами, будто сразу со всех сторон, пробирал до костей, пах горькой морской солью, угольным дымом, мазутом и ещё чем-то незнакомым.

Поезд с тяжёлым вздохом остановился у перрона. Едва открылись двери, как окна вагона облепила шумная толпа. Кто-то встречал родных, кто-то искал попутчиков, носильщики наперебой предлагали свои услуги.

На выходе с путей выстроился строгий кордон милиции и пограничников в зелёных фуражках. Владивосток оставался крупной военно-морской базой и приграничным портом, поэтому документы и пропуска проверяли у каждого прибывшего. Очередь двигалась медленно. Пограничники внимательно сверяли фамилии, задавали короткие вопросы, а рядом терпеливо ждали пассажиры с чемоданами, узлами, детскими санками и клетками с домашней птицей.

Когда мы наконец вышли на привокзальную площадь, я на секунду опешил и дёрнул маму за рукав.

— Мы что, опять в Москве?

Перед нами высилось здание вокзала, увенчанное уже советской символикой. Оно было как две капли воды похоже на Ярославский вокзал, на полу которого мы спали в столице. Та же высокая крыша, те же причудливые башенки в старорусском стиле, те же широкие арочные окна. Казалось, будто поезд не проехал через всю страну, а просто сделал огромный круг и вернулся обратно.

Но стоило отвернуться от вокзала, как сходство исчезало. Город круто карабкался по сопкам, и улицы то резко уходили вверх, то столь же круто сбегали к бухте. Между каменными домами виднелись портовые краны, а где-то внизу глухо перекликались пароходные гудки. По мостовым непрерывным потоком шли моряки, военные, железнодорожники, грузчики, женщины с корзинами и матросы в бескозырках. Всё вокруг казалось тесным, шумным, закопчённым угольным дымом и каким-то беспокойным.