Книга Линия иной судьбы 1, страница 38 – Дмитрий Соловей

Школу с педагогическим уклоном Нина окончила в 1923 году.

Семье в те годы пришлось очень тяжело. Во время денежной реформы дед потерял все свои накопления. Их и без того было немного, а кормить нужно было пятерых. Работал он тогда в столовой, где в качестве пайка выдавали жидкий пшённый суп. Торговля до 1921 года оставалась запрещённой, муку достать было негде. В довершение беды однажды ночью воры обчистили квартиру так, что деду утром оказалось не в чем идти на работу, которую, к слову, и без того было непросто найти.

Именно в такой обстановке Нина оканчивала школу. Выпускникам предлагали, если они соглашались, направления в деревню — работать в ликбезах. Жалованье было мизерным, зато для семьи становилось на один голодный рот меньше. Так мать и оказалась на хуторе Горькая Балка.

Учителей тогда катастрофически не хватало, и в уездном отделе народного образования ей предложили место в однокомплектной начальной школе. Со всеми четырьмя классами занималась одна молоденькая учительница. В первую смену приходили первый и третий классы, во вторую — второй и четвёртый. Остальное время Нина возилась с ребятней, играла с ними в горелки, лапту и другие деревенские игры.

Как-то приехал инспектор. Посидел на уроках, сделал несколько строгих замечаний, а позже, уже на уездной конференции, неожиданно поставил молодую учительницу в пример другим.

О первых месяцах своей педагогической карьеры мать рассказывала со смехом.

— Привезли меня на хутор уже затемно, — вспоминала она. — Возница завёл в избу. Хозяйка поставила передо мной кружку кваса и спрашивает: «Хлеб с маслом будешь?» Я отвечаю: «Ну, намажьте». А она говорит: «У нас не мажут. У нас олия», — и подала ломоть хлеба, политый душистым подсолнечным маслом.

Рядом находился маслозавод, поэтому растительного масла было вдоволь. После городского голода этот простой хлеб с солью и пахучей олией показался ей настоящим лакомством. Вскоре такая еда стала для неё почти ежедневной.

Жалованье учителям выдавали редко и нерегулярно, поэтому кормила молодую учительницу вся деревня. Кто-нибудь из учеников приносил утром несколько картофелин, кто-то — крынку молока, кто-то — пару поленьев, а кто-то — стакан мёда. Нину жалели: она и без того от природы была тоненькой, словно тростинка.

Я невольно покачал головой. Даже родив двоих сыновей, мать так и осталась худенькой, почти хрупкой женщиной. И тем труднее было представить, сколько мужества потребовалось этой «тростинке», чтобы потом приехать в Харьков и вывезти нас в безопасное место.

Чеченцев в станице основательно «поприжали». Окружную комендатуру усилили регулярными частями Красной Армии, и в Ассиновской навели относительный порядок. Но самое удивительное случилось, когда в станице появился лётный девчачий полк — тот самый знаменитый пятьсот восемьдесят восьмой, ночных бомбардировщиков, девчонок из которого немцы со страху прозвали «Ночными ведьмами».

Нам с Пашкой теперь дома не сиделось. Пацаны целыми днями бегали к саду смотреть на девушек в новеньких, ещё пахнущих складом синих комбинезонах и суконных пилотках, из-под которых выбивались озорные девичьи кудри. Им всем было лет по девятнадцать, совсем молодые, а ведь каждую ночь летали бомбить немецкие танки под Моздоком! Свои хрупкие фанерные самолётики По-2 они прятали прямо под ветками старых яблонь и груш, маскируя от воздушной разведки. Днём на этой поляне мирно паслись станичные коровы, а с наступлением темноты лётчицы выкатывали машины на старт.