Книга Линия иной судьбы 1, страница 20 – Дмитрий Соловей

— Пусть этот год будет ещё лучше прежнего, — торжественно произнесла бабушка, крестясь на темный угол, где за буфетом пряталась маленькая, незаметная для чужих глаз иконка. — Главное, чтобы детки не болели, и Ниночка институт закончила.

Пашка уже вовсю уплетал «Краковскую», дядя Шура весело подкладывал ему лучшие куски запеченного окорока, а я держал в ладошке тяжелый стакан с компотом и смотрел на эту белую чистую скатерть. Через год, в январе сорок второго, в этом самом Харькове люди будут умирать от голода прямо на улицах, а за сто граммов суррогатного хлеба будут отдавать золотые часы. Но сейчас здесь было тепло, сытно и пахло шоколадными конфетами.

— Валька, ну чего ты опять замер, как изваяние? — Шура ласково щелкнул меня по носу. — На, держи, капитан своей экспедиции.

Дядька протянул мне большую плитку шоколада в яркой обертке. Я бережно взял её, прижал к груди и подумал, что эту шоколадку я ни за что не съем, спрячу её на шкафу рядом со своими банками тушенки и мешком сухарей. Пусть лежит.

Каникулы закончились, и жизнь снова покатилась своим чередом. Шура пропадал на работе, Павел — в школе, бабушка хлопотала по хозяйству, а я продолжал жить сразу в двух временах. Для окружающих каждый новый день был самым обычным, для меня же он означал, что до войны осталось ещё на сутки меньше.

Снова и снова я заводил разговор о переезде к маме в Махачкалу, но безрезультатно. Родные были твёрдо уверены, что всё идёт своим чередом: Нина окончит учебный год, а там видно будет.

Зима закончилась почти незаметно.

В марте мне исполнилось пять лет — по здешним меркам я стал совсем взрослым, и бабушка наконец начала пускать меня гулять за пределы двора одного. Павлу я со своим вечным надзором так надоел, что он при первой возможности выдавал мне не обидные, но веские пацанские щелчки по лбу. Хотя, изредка, сжалившись, всё же брал с собой «до угла».

На всякий случай бабушка Лиза прикалывала мне булавкой в нагрудный кармашек кофты записку с нашим харьковским адресом — если вдруг заблужусь в хитросплетениях переулков Тюринки. Про то, что я гораздо смышлёнее любого ребенка, никто, конечно, не подозревал.

Детворы на нашей улице собиралось много. Странно, но я запомнил каждого из этой визжащей мелюзги: Зойку, Марка, Маньку… Смотрел на их чумазые лица, на то, как они самозабвенно строят куличики в песочнице, и у меня сжималось сердце. Многие из них были из еврейских семей. Кто из этих детей уцелеет в грядущей мясорубке Дробицкого яра? Кого успеют вывезти? Взрослый аналитический ум кричал от бессилия, но внешне я оставался обычным пятилетним Валькой, который совсем недавно, благодаря брату, научился читать и считать.

Истосковавшись по нам и плюнув на преддипломную суету, на несколько дней из Махачкалы прилетала мать. Получив телеграмму, мы с Пашкой ещё с утра крутились возле окна, то и дело выглядывая на улицу. Когда во двор въехало такси, оба сорвались с места. Нина смеялась, целовала нас, прижимала к себе по очереди, а бабушка, украдкой смахивая слёзы концом передника, только приговаривала:

— Ну всё, всё… Дайте матери хоть в дом войти.

На эти несколько дней жизнь словно превратилась в сплошной праздник. Нина старалась не терять ни минуты. Водила нас с Пашкой в Харьковский зоопарк смотреть на слона, в сад Шевченко, покупала по дороге мороженое и пирожные, а потом мы шли на утренний сеанс в кино.