Книга Линия иной судьбы 3, страница 48 – Дмитрий Соловей

— Так, стоять! Без отметки в коридор не пущу! — зычно крикнула она, заметив нас с Васькой. — Снимаем ватники, рубахи задираем. Получаем противотифозную!

Татаринов зароптал, возмущаясь, как он не согласен с этим. Я же молча стал выполнять приказ, поскольку был в курсе, что нас ждёт вакцинация. Мама в школе уже получила такой укол и пролежала весь вечер с температурой под сорок. Советский укол под лопатку — комплексную вакцину против брюшного тифа и паратифов — народ люто не любил. После этой процедуры спину ломило, а к вечеру поднималась температура. Но куда деваться?

— Давай, не дрейфь, первый пошёл, — толкнул я Ваську в спину.

— Хадыжа, сука ты комсомольская, — прошипел Васька, неохотно расстёгивая пуговицы. — Сам бы вперёд лез.

Советская санэпидемстанция в возникшей в городе ситуации сработала чётко. Помимо вакцинации проводили массовую дезинфекцию. Студентов мединститута мобилизовали и отправили по дворам частного сектора засыпать выгребные ямы хлоркой. К нам тоже приходили. Баба Лиза описала их спецодежду: резиновые плащи, резиновые сапоги и перчатки. Кинули в сортир пару лопат хлорки и двинулись дальше.

Вода в Краснодаре в эти недели приобрела жуткий запах хлора. Кроме того, пить её без кипячения запрещалось под угрозой штрафа. Раньше человек мог подойти к ближайшей колонке и напиться из неё, теперь же подобное действие запрещалось.

Ладно вода со вкусом хлорки, но всех жителей города в обязательном порядке заставляли принимать горькие таблетки — акрихин или бигумаль. Огромные лужи и подтопления после суровой зимы создавали идеальные условия для размножения малярийных комаров. Приходилось глотать эту гадость в качестве профилактики.

Я морщился, давился, смывая горечь с языка хлорированной водой, а из висевшего над столом чёрного раструба радио в это время бодро рапортовали совсем о других, куда более масштабных делах.

Страна снова резко меняла курс. Никита Хрущёв официально объявил об освоении Целины. По всей стране началась массовая мобилизация молодёжи.

Краснодарский вокзал этой весной снова оказался переполнен до отказа. Но теперь это были не амнистированные уголовники. Вокзальные пути бурлили совершенно иной — молодой и яростной — энергией добровольцев-комсомольцев. Повсюду развевались красные знамёна, звучали бодрые песни.

На комсомольском собрании нашего курса страсти тоже кипели нешуточные. Фёдор Бондаренко и Люба Задорожная буквально сорвали голоса, пламенно призывая ребят записываться в добровольцы.

— Товарищи! — Люба яростно стучала ладонью по трибуне. — Родина требует хлеба! Партия бросает вызов ковыльным степям, и мы, кубанские комсомольцы, не имеем права отсиживаться в тылу, когда эшелоны идут на восток! Надо ехать на Целину!

Аудитория воодушевлённо зашумела. Васька Татаринов рядом со мной аж подался вперёд, и в его глазах загорелся тот самый опасный романтический огонёк. Сбежать в бескрайний Казахстан казалось ему великим подвигом.

Мне, как комсоргу курса, от этих призывов поплохело. Я прекрасно знал, чем обернётся эта хрущёвская целинная эпопея: колоссальными тратами, эрозией почв, пыльными бурями и тоннами сгнившего под открытым небом зерна, которое просто не успеют вывезти. Но главное — я не мог позволить этим молодым дурачкам разбежаться по палаточным городкам. Нам нужно было доучиться.