Книга Линия иной судьбы 5, страница 58 – Дмитрий Соловей

— Хотел денег дать с отпускных, — со вздохом поведал Мишка, но она раскричалась так, что соседи из домов стали выбегать с дрынами.

В общем, не задалось общение с матерью. Зато от девушек у парней отбоя не было.

С Пашкой они быстро нашли общий язык. В первый же вечер они оккупировали бывшую комнату Бориса, где сейчас жил Павел, и до поздней ночи травили свои авиационные байки, чертя пальцами на столе траектории перегрузок и мёртвых петель. Пашка ожил. Тут и та водочка пригодилась, и компания к ней нашлась. В глазах брата появился привычный блеск, и он в ответ начал осторожно — не выдавая гостайны — расписывать парням, на какие сумасшедшие высоты и скорости выходит наша техника в казахских степях.

Ещё они вместе погуляли по городу, сходили в кино. Кстати, глядя на их вылазки, я поймал себя на мысли, что и нам с Татариновым не мешало бы наконец оторваться от формул и сходить в кинотеатр. Как раз на экраны страны вышел фильм Михаила Калатозова «Летят журавли». Я-то из своего будущего прекрасно знал, что эта картина — абсолютный шедевр советского кинематографа, который возьмёт «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Пропустить такое на большом экране было бы просто преступлением перед культурой.

Когда Мишка с Толиком уехали к месту службы в Пашковскую, Павел снова приуныл. В результате он так и не догулял отпуск до самого конца. Обменял билет на поезд, снялся с учёта и убыл обратно в Казахстан. Уезжал он с явным облегчением. Мирная кубанская жизнь для офицера оказалась слишком пресной.

— Может, оно и правильно, что вернулся на службу… Что ж он тут так маялся, сердешный. Там он при деле, там его место, — заметила бабушка, и я с ней полностью согласился.

Про свою идею вытащить Ваську в кино я не забыл. Он пожаловался на загруженность и желание отдохнуть в единственный выходной, но я настоял. Вечером мы отправились на Красную, к кинотеатру «Кубань».

Сюжет фильма я знал хорошо. А ещё помнил, что оператор Сергей Урусевский совершил революцию, впервые сняв камеру с треноги и побежав вслед за Татьяной Самойловой по лестнице. То, что оператор использовал лёгкую ручную камеру, позволило передать хаос паники, бомбёжек и внутренние переживания героини. Ну и, конечно, впечатляла сцена, когда вращающаяся вокруг героя камера показывала кружение мира перед его глазами в последние секунды жизни.

Понимаете, это было абсолютное новаторство! Никто в мире так не снимал кино!*

Зал не просто смотрел фильм. Когда на экране Вероника бежала по разрушенному дому, а вокруг рушился её мир, в зале воцарилась абсолютная тишина. Никакого шуршания, никакого шёпота. Люди сопереживали, позабыв как дышать. В момент смерти главного героя женщины начали всхлипывать, не скрывая слёз. Для них это был не «красивый операторский кадр». Для многих это была их личная, невыплаканная боль.

Татаринов сидел, подавшись вперёд. На его лице отражалось полное потрясение. Вот она, настоящая сила искусства! Оценить, понять и прочувствовать эту картину могли именно эти люди, жившие в пятидесятых. Позже появится много хороших лент, где спецэффекты будут куда совершеннее. Компьютерная графика будущего сможет нарисовать любой взрыв, но она никогда не сможет воссоздать вот эту пронзительную искренность.

Когда зажгли свет, зал встал не сразу. Люди утирали слёзы, пряча взгляды и словно стыдясь того, что поддались эмоциям.