Книга Линия иной судьбы 5, страница 117 – Дмитрий Соловей

Беспородные собаки гораздо быстрее привязывались к людям, были более покладистыми и искренне старались угодить исследователям. Породистые псы нередко проявляли характер, упрямились или впадали в депрессию при изменении условий. Уличные бродячие псы уже прошли жестокую школу выживания. Они ежедневно боролись за жизнь, холод и голод были для них привычным делом, поэтому их психика и иммунитет оказались невероятно крепкими. Дворняжки были готовы стойко терпеть любые лишения. Тем не менее, собака должна была выглядеть «симпатично». Учёные понимали, что в случае успеха фотографии этих животных облетят весь мир, поэтому их мордочки должны были вызывать симпатию у людей. Из сотен (!!!) кандидатов до реальных полётов доходили единицы — самые спокойные и стрессоустойчивые.

Я слушал взволнованную речь профессора Франка и мысленно потирал руки. Наконец-то! Всё возвращалось на круги своя. Ведь по сути своей я был химиком и изначально собирался продвигать в СССР именно большую химию, полимеры и новые материалы. В закрытую космическую программу к Яздовскому попал абсолютно случайно — просто потому, что таким людям из Министерства обороны в нашей стране отказывать не принято. Но перспектива всю оставшуюся жизнь конструировать памперсы для разных категорий граждан, признаться, не грела. Хотелось настоящей науки.

— Полностью разделяю ваше научное видение, Глеб Михайлович, — со всей серьёзностью ответил я. — Если Академия наук сможет уладить этот вопрос с военным ведомством, с огромным удовольствием займусь этой темой у вас.

— Вот и отлично! Ждите, голубчик, — бодро ответил Франк.

Затем я наконец-то получил те документы, за которыми и приходил в институт.

Спор за мою «тушку» на высшем уровне затянулся почти на две недели. Глеб Михайлович, как и обещал, дошёл до самого верха — до президента Академии наук СССР Александра Несмеянова. Тот, будучи выдающимся химиком-органиком, мгновенно оценил формулу полиацетилена и задействовал все свои политические рычаги. По какой-то причине то, что авторское свидетельство было выписано на двоих, так и не всплыло. О профессоре Ковалёве никто не вспомнил.

В НИИ авиационной медицины ВВС все эти дни царила зловещая атмосфера. Полковник Яздовский ходил чернее тучи. Наш последний разговор в его кабинете начался с претензий. Владимир Иванович швырнул на стол стопку депеш с гербами Академии наук и Совета Министров.

— Ну и ну, аспирант Жериков… — искренне возмущался полковник. — Мне сорок пять лет. Я руковожу секретной космической программой державы. И я, полковник медицинской службы, вынужден оправдываться перед ЦК и получать нагоняи от министра обороны из-за какого-то пацана двадцати двух лет! Из-за тебя, Жериков, два ведомства воюют, как на передовой!

Я молча переминался с ноги на ногу, чувствуя себя немного неловко.

— Ладно, садись, — Яздовский махнул рукой на стул. — Вчера ко мне Франк лично приезжал. Привёз твои выкладки по сопряжённым углеродным цепям и этому… органическому проводнику. Часа три мне, как сельскому фельдшеру, на пальцах объяснял физику процесса. Знаешь, я ведь военный врач, прагматик. Но когда Глеб Михайлович расписал, что твой проводящий пластик позволит заменить километры медной проводки в ракетах на лёгкие капроновые шнуры и что это ключ к созданию принципиально новых, невесомых биодатчиков для скафандров… Я сдался. Аргументы Франка я принимаю. Запирать тебя в своём НИИ, когда ты можешь перевернуть всю электронику в стране, — это действительно государственное преступление.