Книга Слева Направо и Справа Налево, страница 89 – Дженнифер Линн Барнс

— Туш, Анна Слева Направо и Справа Налево, – я приподнимаюсь на локтях, чтобы наши лица оказались на одном уровне. – Я становлюсь куда более приятным, когда под кайфом, и странное совпадение: когда я под кайфом, ты тоже становишься куда приятнее.

— Тебе показалось, – огрызается она. Даже сама идея того, что она может быть мне приятна, заставляет ее ощетиниться.

И она в это верит. Удивительно, что Анна не считает себя доброй, – она ведь выхаживает меня несмотря ни на что. Могу лишь предположить, что она привыкла принимать доброту за слабость.

Нет, уж кого-кого, но Анну точно нельзя назвать слабой.

В отличие от меня. Эта мысль приходит с воспоминанием о том, как я был заперт в четырех стенах, как был унижен, как стоял на четвереньках, как собака, и блевал. Стараясь отогнать от себя эти воспоминания, я заставляю себя напрячь мышцы живота и сажусь.

— Смотри, мамочка, без рук!

— Рада за тебя, – сухо отвечает Анна.

Я поднимаюсь еще, отрываюсь от матраса, чтобы встать на ноги, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Но ноги подкашиваются.

Анна подхватывает меня. Я поворачиваюсь и говорю ей, почти касаясь губами ее уха:

— Не пора ли снова отправиться за покупками?

Один факт обо мне: я обожаю выигрывать.

Один факт об Анне: она ненавидит проигрывать. Устав, наконец, от моего дерьма, она высыпает лимоны прямо на матрас – и на меня.

Я же в этот момент думаю лишь об одном: «Да начнутся игры, снова».

Я пускаю лимоны в дело. Так долго я был только болью. Сейчас я – желание.

Я хочу наркотики.

Я хочу Анну.

Когда-то давно моя агония узнала ее агонию. Теперь я хочу, чтобы ее разум узнал мой. Теперь я пишу ей сообщения невидимыми чернилами, одно за другим. И жду, когда она, наконец, заметит, что от листов бумаги едва уловимо пахнет лимонами.

Понадобился очень хитроумно сложенный кубик, чтобы она все поняла. Я вижу это, стоит ей переступить порог лачуги.

— Что-то ты долго, – мои губы изгибаются в усмешке.

— Очень смешно.

Я притворяюсь, что это комплимент, и торжественно объявляю:

— Лимонный сок!

— Поднимайся!

Мои ожоги зажили настолько, что генерал Анна озаботилась другими вопросами – и они, к сожалению, не имели никакого отношения к невидимым чернилам.

— Миним, – произношу я слово, которое записал внутри своего дьявольского кубика. Она сошла бы с ума, если бы не развернула его. – Капля жидкости. Бурбона, например.

Который она мне так до сих пор и не купила.

— Танат – древнегреческий бог смерти. Очень в тему, ты не находишь?

— Более чем, – бормочет Анна.

— И айбофобия! – торжественно произношу я последнее из трех записанных невидимыми чернилами слов. – Страх перед палиндромами.

— Ты это придумал! – произносит Анна с обвиняющими нотками.

— Нет.

— Ты тратишь мое время, – обвинение в ее голосе теперь слышится отчетливо. – Вставай!

Я подчиняюсь. Но к этому времени она уже должна знать, что чем я послушнее, тем опаснее. Ее руки проскальзывают под мои, пальцы обхватывают локти, а мои ладони опускаются на ее талию.

Мне совсем не нравится моя беспомощность, но, когда Анна касается меня вот так, я готов смириться со всем на свете.

— Попробуй сделать шаг.

Я делаю это, лишь бы только она не убрала руки, но цепляюсь пальцем за пол.

— Он являл собой воплощение красоты и грации, – язвительно бормочу я. На самом деле мне страшно быть запертым в этом теле. Пытаться и терпеть неудачи.