Книга Приступить к ликвидации!, страница 68 – Алексей Махров

Я выбрал столик в углу, откуда был виден и вход, и большая часть зала. Сел на высокий стул, повесив шинель на его спинку. Почти сразу ко мне подошла официантка — девушка лет двадцати, круглолицая, сильно накрашенная, одетая в стилизованный баварский костюм: белая блузка с широкими рукавами, корсаж на шнуровке, и пышная юбка до середины икры. На голове — смешной чепец с кружевами. Костюм выглядел чистым, но уже изрядно поношенным, и сидел на девушке мешковато.

— Гутен абенд, что желает герр офицер? — спросила она, и я сразу услышал характерный восточноевропейский акцент — официантка явно была чешкой или словачкой.

— Пшеничного пива, — ответил я. — И жареных колбасок.

— Вайсбир подойдет? — уточнила девушка. — А колбаски наша хозяйка готовит по–нюрнбергски.

Я молча кивнул и она упорхнула. В пивной пока было немноголюдно. За соседним столом двое пожилых унтеров в расстегнутых «до пупа» мундирах неспешно попивали пиво и о чём–то тихо переговаривались. В углу, у входа, сидела небольшая компания унтеров помоложе, они громко смеялась, хлопая друг друга ладонями по плечам. На меня никто не обратил внимания.

Официантка вернулась быстро, неся перед собой на вытянутых руках огромную, литровую, керамическую кружку с крышкой и большую оловянную тарелку. Кружка была такой большой, что её, наверное, можно было использовать вместо гантели. В тарелке оказались изогнутые подковой жареные колбаски — штук восемь, невероятно аппетитные, золотисто-коричневые, лоснящихся от жира. Рядом с ними горкой лежала густая тёмно–жёлтая горчица и ломоть ржаного хлеба с хрустящей корочкой.

Я взял запотевшую кружку и, нажав на рычажок, поднял крышку. Под ней плескалась мутноватая жидкость, увенчанная «шапочкой» белой пены. Я осторожно сделал глоток, но сомневался зря — пиво оказалось отличным — плотным, чуть сладковатым, с лёгким цитрусовым оттенком. Вот что хорошо умеют делать фрицы — варить пиво. Лучше бы только этим и занимались, суки, а не лезли в Россию.

Ополовинив одним махом содержимое кружки, я довольно ухнул, отломил кусок хлеба, макнул в горчицу, откусил сосиску. Вкус был божественным. Сочно, жирно, пряно. Я жевал и краем глаза поглядывал на вход.

Хофмайер появился, минут через пять, ровно в семь. Он спустился по ступенькам, оглядел зал, заметил меня и направился к моему столику. Вид у него был сосредоточенный, даже слегка озабоченный — ничего общего с тем поддатым, болтливым фельдфебелем, который вчера развлекал меня в ресторане. Сейчас он был деловит и собран. В руках он сжимал свёрток из грубой обёрточной бумаги, перевязанный бечёвкой.

— Добрый вечер, Вернер, — сказал он, плюхаясь на стул напротив. — Уже угощаешься?

Вместе с деловитостью в нём чувствовалось какое–то нервное напряжение — он как–то воровато оглянулся по сторонам, словно только что «подрезал» в трамвае кошелек у старушки и опасался неминуемой погони.

— Добрый вечер, Генрих, — я пододвинул блюдо в его сторону. — Присоединяйся. Тут на двоих хватит.

— Спасибо, — Хофмайер еще раз оглянулся по сторонам. — Я тут принёс… образец. Чтобы ты понимал, с чем имеешь дело.

Он начал возиться с принесенным свертком — незаметно для окружающих, как ему казалось, прямо на коленях развязал узел, развернул бумагу и сунул мне что–то под столом. Я заглянул вниз и увидел валенок. Самый обычный русский валенок — серый, свалянный из грубой овечьей шерсти. Хофмайер держал его, как фокусник держит кролика, извлечённого из шляпы.