Книга Приступить к ликвидации!, страница 19 – Алексей Махров

Дом номер тринадцать оказался большим, пятиэтажным, из красного кирпича, с аркой во двор. Правое крыло здания зияло черными провалами выбитых окон, стена была вся в сколах от осколков — следы июньских бомбежек сорок первого. Кое–где стекла заменили фанерой, наспех выкрашенной темно–серой краской.

Мы вошли в подъезд. Здесь было довольно чисто, но слегка попахивало кошачьей мочой и чем–то кислым. Дверь «нашей» квартиры находилась на втором этаже, обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера — видимо, с фамилией прежних владельцев. Петр достал ордер, сверил с номером на двери, кивнул. Я достал ключ и открыл дверь.

В прихожей было темно и холодно, пахло затхлостью и запустением. Петр чиркнул спичкой, осветил помещение, нашел на стене выключатель, щелкнул рычажком. Под потолком загорелась тусклая лампочка под стеклянным абажуром.

Мы огляделись. Прихожая была большая, с вешалкой у стены и старым комодом. На комоде стояла ваза — пустая, с отбитым краем. На стене висело зеркало в тяжелой деревянной раме, треснувшее наискосок. Мы прошли в комнату и зажгли большую хрустальную люстру. Правда, из десяти лампочек на ней горели всего три. Гостиная оказалась квадратной, площадью метров под тридцать, с высоким лепным потолком и огромным окном, выходящим во двор. Мебель — тяжелая, добротная: массивный диван с высокой спинкой, кресла, высокий шкаф–сервант с фарфоровой посудой за застекленными дверцами, круглый обеденный стол. На стене напротив — большой «восточный» ковер. И прямо на нем множество фотографий, висящих плотно, рамка к рамке.

Я подошел к стене и присмотрелся. Первым бросился в глаза носатый мужчина в пиджаке и галстуке, с усами, очень серьезный. А рядом — миловидная черноволосая женщина в шляпке, с младенцем на руках. На другой фотке — дети, мальчик и девочка, погодки, лет десяти–двенадцати, в школьной форме, с портфелями. У девочки огромный белый бант. На самом большом портрете — вся семья: муж, жена, трое детей. Все улыбаются. Судя по ярко выраженной внешности — евреи.

Я смотрел на семейный портрет, и внутри поднялось что–то тяжелое, давящее. Где они теперь? В гетто? В расстрельном рву? Или, может быть, успели уйти, эвакуироваться? Но если бы успели — забрали бы фотографии. Такие «реликвии» не бросают.

У меня перехватило горло, и я отошел к окну. За стеклом виднелся темный заснеженный двор.

— Готово, — раздался голос Петра из другой комнаты. — Чисто. Прослушки нет.

Я прошел в спальню. Здесь стояла широкая кровать с никелированными шишечками, платяной шкаф, трюмо с треснутым зеркалом. И деревянная колыбелька у стены.

Петр стоял у стены, зачем–то приложив к ней ухо и слегка постукивая по обоям кончиками пальцев.

— Стены толстые, соседи наши разговоры не услышат, — сказал он. — Но на всякий случай будем осторожны.

Он отлип от стены и показал на вторую дверь.

— Там ванная и уборная, а дальше по коридору — вторая спальня, с двумя кроватями, видимо, детская.

— Здесь жила еврейская семья с тремя детьми, — я кивнул в сторону гостиной, на фотографии. — Похоже, что сбежать они не успели — нет следов сборов в дорогу, все вещи на местах.

Петр прошел в гостиную, снял одну из рамок, повертел в руках.

— Оставим всё, как есть, — сказал он жестко. — Ничего не будем трогать. Если кто–нибудь спросит, скажем, что нам плевать на чужие фотографии.