Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 145 – Алексей Махров

Кто? Корф? Самый простой ответ. Он появился в «Линденалле» ровно в тот момент, когда я уходил, заговорил о покере, показал осведомлённость, дал мне выйти, а дальше меня приняли люди в гражданском. Слишком красиво складывалось. Но именно потому, что красиво, нельзя было хвататься за первую версию. Корф мог поставить наблюдение. У него были мотив, люди, привычка проверять и личный интерес ко мне. Абвер тоже мог страховаться: Вондерер, при всей своей полезности для нас, оставался Вондерером и мог вести двойную, тройную, грязную игру, даже если сейчас зависел от моего молчания. Аковцы? Их исключать нельзя. Их сеть получила удар, но сеть редко умирает вся сразу. Наружное наблюдение у них было. Люди, умеющие передавать объект по городу, тоже могли быть. А после бойни на Юбилейной у них имелись причины меня ненавидеть.

Я прошёл ещё один отрезок. Третий исчез у канцелярского магазина, четвёртый появился возле книжной витрины. Опять гражданский, опять около тридцати, опять чисто и скромно одетый, без признаков военного, без чиновничьей папки. Он был настолько похож на предыдущих по социальной маске, что это сходство само становилось приметой. Работали люди одной школы или по крайней мере по одному распорядку. Не толпа любителей, которым сказали «посмотри за тем лейтенантом», а группа, где каждый знает свою зону ответственности и не делает больше, чем нужно.

Я задержался у витрины с фарфором. Четвёртый остановился у соседнего дома и полез в карман, долго перебирая что–то внутри, будто искал спички, ключ или монету. Потом, когда я пошёл дальше, он тоже двинулся. Я ускорился, обходя пару местных женщин и телегу с ящиками. Он ускорился. Я замедлился у угла. Он замедлился, склонился над шнурком. Всё точно, спокойно, без паники. Если бы я был обычным немецким офицером, даже наблюдательным, я бы, возможно, почувствовал только смутное раздражение: что–то не так, кто–то всё время мелькает, но кто именно — непонятно. Хорошая наружка не стремится к полной невидимости. Она стремится к тому, чтобы заметивший не смог доказать даже самому себе, что заметил систему.

Я сделал широкий круг по центру, достаточно естественный для человека, убивающего время, и постепенно вернулся к направлению на штабный район. Наружка шла за мной, сменяясь через свои ровные отрезки. Пятый принял у четвёртого, шестой — у пятого. Я уже не пытался запомнить лица полностью. Это было почти бесполезно: они подбирались так, чтобы стираться. Я запоминал другое: манеру походки, обувь, скорость реакции, расстояние до смены, места, где им удобно принимать объект. У витрины. У подъезда. У угла. Возле лавки. На перекрёстке. Схема города ложилась на схему наблюдения, и от этого становилось особенно неприятно. Значит, они не просто идут за мной. Они знают улицы. Знают, где человек может свернуть. Где потеряется. Где нужно подхватить раньше, а где можно дать объекту пройти вперёд.

У очередной витрины я остановился чуть дольше, чем требовалось. За стеклом лежали перчатки, ремни, портсигары, бумажники, какие–то дешёвые безделушки для немецких служащих, которым хотелось привезти домой память о восточной службе, но не хотелось платить слишком много. В отражении я видел себя: фуражка, шинель, папка под мышкой, лицо спокойное. Позади, метрах в двадцати, текущий топтун остановился и сделал вид, что читает вывеску. Впереди, у следующего угла, уже стоял другой, почти такой же: гражданское пальто, чисто, скромно, около тридцати, руки в карманах, взгляд в сторону, поза человека, которому просто некуда спешить.