Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 135 – Алексей Махров

Над фразой о морозе я работал дольше всего. Она должна была стать не эффектным началом, а стержнем. Вариант «мороз не командует дивизиями» я отбросил сразу, хотя утром произнёс Вальзам–Йоргу что–то очень близкое. Повторять устную удачную фразу на бумаге было опасно: слишком похоже на человека, влюблённого в собственное остроумие. Вариант «мороз стал последним звеном в цепи недооценок» я оставил в черновике, но перенёс во вторую страницу, спрятав среди более сухих наблюдений. В начале поставил проще: «Холод усилил все трудности, но не создал их из ничего». Это не так красиво, зато надёжнее. Вальзам–Йорг поймёт. Если не поймёт, значит, записка и так не сработает.

Ночь сгущалась за окнами, и вместе с ней менялась квартира. Днём она была новой, почти гостиничной, чужой, аккуратной, предоставленной немецкой комендатурой. К ночи в ней появлялись мои следы: сдвинутый стул, разбросанные по столу бумаги, шинель на спинке кресла, книга Людендорфа на прикроватной тумбочке, где между страницами спала бумажка Кофманна с адресом Корфа, складки на покрывале, едва заметный след сапога у двери. Любое помещение начинает выдавать человека раньше, чем человек успевает к нему привыкнуть. Корф понял бы это без подсказки. Вальзам–Йорг, возможно, тоже, хотя смотрел бы иначе. Поэтому я поднялся и снова навёл порядок, не убирая рабочее поле полностью: чужой взгляд не должен был увидеть ни хаоса, ни стерильности. Молодой офицер пишет записку по поручению генерала. Естественно, что на столе бумаги. Неестественно, если эти бумаги лежат так, будто хозяин готов сорваться с места через пять секунд.

Я не раз ловил себя на желании посовещаться с Петей. Он бы, конечно, поворчал, обозвал бы меня пионером, потребовал бы не строить из себя профессора и, может быть, одним своим грубым замечанием сбил бы лишнюю красивость с половины фраз. Но Петя лежал в госпитале, бледный, злой, привязанный к немецкой койке, и тащить к нему мои карандашные мучения было нельзя. Я был один, и это одиночество оказалось частью задания. Некоторые тексты нельзя писать при свидетеле, даже если свидетель свой.

Ближе к полуночи черновик наконец приобрёл форму, которую можно показать Вальзам–Йоргу. Не чистовую, нет. Чистовую я напишу утром, на свежую голову. Но сама форма уже была: четыре части, общий стержень, дозированная резкость, достаточно конкретики, несколько фраз, за которые генерал мог зацепиться, и ни одной такой, после которой ему пришлось бы немедленно проверять, кто на самом деле научил Вернера Шварца думать. Я перечитал текст целиком, медленно, представляя не себя, а Вальзам–Йорга за столом: сухие пальцы, монокль, карандаш, короткие пометки на полях, раздражение от пустоты, интерес к точности, особое внимание к тем местам, где младший офицер говорит о страхе писать наверх правду.

В первой части я был почти уверен. Во второй — сомневался в одном абзаце про устаревающие приказы, но оставил, потому что без него записка становилась слишком мягкой. В третьей убрал последнюю фразу, где русские выглядели слишком достойно, и заменил её на более холодную: «Недооценка противника приводит не к уважению противника, а к потерям своих людей». Это было немецкое, профессиональное и злое. В четвёртой долго колебался над словами о просьбе об отходе. Слишком тонкая грань. Но именно здесь Вальзам–Йорг должен был увидеть, что Шварц не боится неприятной мысли, если она касается сохранения боеспособности. Я оставил: «Своевременная смена позиции иногда сохраняет часть лучше, чем запоздалое удержание места, которое уже потеряло значение». Опасно. Но не пораженчески.