Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 124 – Алексей Махров

— Я сегодня его посетил. Час назад, — произнёс я.

— И как? — жадно спросил Валуев.

— Вальзам–Йорг проверял меня. Тщательно. Пытался понять, мой стиль мышления. Спрашивал про декабрьскую катастрофу, причину успехов русских, систему оформления рапортов, организацию снабжения, настроение младших офицеров. Потом дал условную задачу по карте: батальон в деревне, лес, замёрзшая речка, дорога за спиной, русские давят ночью малыми группами, связь рвётся. Смотрел, как я думаю, где осторожничаю, где лезу вперёд, что считаю главным.

— И ты, конечно, выдал себя за маленького Мольтке, — прищурился Валуев.

— Нет. Старался говорить как фронтовик, который умеет думать, но не претендует на место в оперативном отделе. В итоге, Вальзам–Йорг поручил мне подготовить к завтрашнему полудню аналитическую записку по декабрьским боям. Три–четыре страницы. Не рапорт, а личные наблюдения. Если получится полезно, возможна временная работа при штабе.

Валуев некоторое время смотрел на меня, вроде бы сдержанно, по–деловому, радуясь редкому шансу и одновременно подсчитывая, чем этот шанс придётся оплачивать.

— Очень хорошо, — наконец произнёс он. — Гораздо лучше того, на что я рассчитывал. Понимаешь, что это значит?

— Конечно, — ответил я. — Это постоянный доступ в штаб. Легальный повод разговаривать с офицерами, и возможность увидеть настоящие материалы по подготовке весенней кампании.

— Да, — подтвердил Петя. — Именно доступ. Ради такого люди месяцами строят легенды, подкупают писарей, спаивают водителей, вербуют любовниц и всё равно получают только грязные слухи из третьих рук. А у тебя появился шанс войти через парадный вход и ещё получить стул. Этим надо воспользоваться, несмотря на риск.

— Не боишься, что меня там спалят?

— Боюсь, но возможная польза перевешивает вероятный провал, — отмахнулся он и снова поморщился от резкого движения. — Нас к этому, собственно, и готовили.

Я тяжело вздохнул и кивнул — Петя был абсолютно прав — нас как раз и готовили для проникновения во вражескую среду. А вероятность разоблачения — всего лишь одна из профессиональных обязанностей.

— Теперь об этой записке, — Валуев в задумчивости почесал подбородок. — Тут надо сыграть тонко! Напишешь пусто — потеряешь интерес Вальзам–Йорга. Напишешь слишком умно — полезут вопросы, откуда у молодого немецкого лейтенанта мозги Клаузевица. Значит, писать надо не гениально, а правильно.

— Это я уже слышал от самого генерала, — заметил я.

— Видишь, даже среди врагов встречаются люди, которые говорят правильные вещи, — одобрил Валуев. — Только помни главное: ему нужен Вернер Шварц, а не советский разведчик. Немецкий лейтенант, умный, наблюдательный, злой после декабря, но немецкий.

Он говорил всё тише, но не потому, что терял интерес. Силы уходили. Бледность снова проступила на лице, дыхание стало глубже, между словами появились паузы.

За дверью послышались шаги фрау Бергер. Она не входила, но явно остановилась неподалёку, намекая, что время для разговора закончилось.

— Всё, — выдохнул Валуев. — Иди. Вид у тебя такой, будто сейчас начнёшь меня жалеть, а я человек нервный, могу обидеться.

— Ты выглядишь лучше, чем я ожидал, — произнёс я, поднимаясь.

— Конечно, лучше, — фыркнул Петя. — Сон и полезная каша — лучшие доктора.