Книга В погоне за камнем, страница 95 – Артём Март

В этом пятне и стояли пленные. Так проще будет тщательно обыскать их. Ну и чтобы они видели: бежать некуда.

Их было трое.

Первый, лысоватый, с седой бородой, в разодранной пятнистой куртке — явно их лидер. Я понял это потому, что остальные слушались его, когда мы вели пленных к бронемашине.

Стоял он ровно, голову не опускал. Смотрел куда-то в сторону, мимо нас, мимо БТРа, мимо всего. Глаза у него были странные. Словно бы остановившиеся. Будто он видел то, чего не видели мы.

Второй, средних лет, с чёрной окладистой бородой, держался за живот. И он уже не смотрел никуда. Только в небо. А еще едва заметно шевелил губами в какой-то немой молитве. Пальцы его почернели от крови. Пусть мы и оказали ему первую помощь, он дышал часто, поверхностно, и с каждым выдохом из груди вырывался тихий, сдавленный стон. Но оказался крепким. Дошел сам, и даже сейчас умудрялся стоять на ногах. Однако я был почти уверен — до заставы мы его не довезем.

Третий оказался совсем молодой. Почти пацан. На вид лет восемнадцать, не больше. Этого нам пришлось тащить. У него была прострелена нога, и он сидел на земле и трясся. Мелко, противно, всем телом. Зубы его стучали так, что было слышно даже на некотором расстоянии. Он уже не плакал. Он просто трясся и смотрел на нас с настоящим ужасом во взгляде.

Зайцев ходил перед ними. Топтался взад-вперёд, заложив руки за спину. Потом останавливался, сверлил их взглядом и снова начинал ходить. Сапоги его скрипели по пыли.

— По-русски говорим? — спросил он наконец. Потом выждал несколько секунд и добавил: — Молчим? Или всё-таки языка не знаем?

Пленные молчали.

Зайцев глянул на меня. Я пожал плечами. Он вздохнул и снова уставился на них.

— Фархада бы сюда, — сказал он ни к кому не обращаясь. — Толмача. А так… Чёрт их знает, может, они и не понимают ни хрена.

— Понимают, — сказал я.

Зайцев обернулся.

— С чего ты взял?

Я кивнул на седого:

— Когда я им предложил сдаться, они поняли. И ответили. По-русски. Правда, грубо.

Зайцев хмыкнул, но спорить не стал.

Горохов стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к броне. Автомат его висел на груди, руки лежали на цевье, пальцы сжимали его так, будто это было единственное, что удерживало его на месте. Он смотрел на пленных. Смотрел тяжело, в упор, не отрываясь. Взгляд у него был лютый. Так смотрят на то, что очень хочется с отвращением раздавить сапогом, но тебе не разрешают.

Я знал этот взгляд. Сам так смотрел когда-то.

Раненый в живот вдруг закашлялся. Сплюнул. Кровь брызнула на пыль. Он завалился набок, заскреб пальцами землю. Молодой рядом с ним дёрнулся, заскулил что-то на дари, попытался его приподнять, но сил не хватило, и он только трясся сильнее.

Зайцев тут же приказал двоим — Мельнику и Казаку — унести раненого в БТР.

Седой же даже не повернулся на его хрипы и стоны. Так и стоял, словно каменный.

И вдруг заговорил сам. Без вопроса, без обращения. Просто в пустоту.

— Зачем… оставил живым?

Голос у него был хриплый, прокуренный. Слова выходили из горла с трудом, будто он их из себя выдавливал. Непонятно было — то ли ему сложно говорить на чужом, слабо знакомом языке, то ли он ослаб после боя.

Зайцев замер. Переглянулся со мной. Потом шагнул к седому.

— Вопросы буду тут задавать я, — сказал он жёстко. — Понял?