Книга На заставе "Рубиновая", страница 91 – Артём Март

— И что, правда вне зоны? — спросил я, всё еще глядя в окуляры.

Зайцев фыркнул. Звук был похож на короткий, сердитый смешок.

— Согласно картам, зона цепляет часть ущелья. Малую часть, но достаточную, чтобы разведать там всё и понять, как обстоят дела. — Замбой только сейчас сунул зажигалку в нагрудный карман. Поправил автомат за спиной. — Но знаешь что, Саня? Есть там что-то. Что-то, что они очень не хотят показывать. Может, склад. Может, тропу для караванов. А может, просто удобную щель, куда можно спрятать то, чего никто не должен видеть.

Я вернул бинокль лейтенанту. В голове складывалась картинка, мерзкая и законченная. Кишлак был не точкой на карте. Он был язвой. Дырой, что поглощала силы и ресурсы заставы, как бы работая на ее износ. И в нем, Чахи-Абе, я был уверен, могли прятаться самые разные тени. Даже такие, которые совершенно не ожидаешь встретить.

— Значит, — сказал я, — у нас под боком не нейтральная территория. У нас под боком частное владение с правом экстерриториальности. И хозяева этого владения диктуют нам, куда нам можно ходить, а куда — нет.

Зайцев ничего не ответил. Он лишь потёр ладонью переносицу, как будто пытаясь стереть накопившуюся там усталость. Потом кивнул, коротко и резко, будто отрубил этим жестом всякие дальнейшие рассуждения.

— Примерно так. Только вслух это лучше не произносить. У Чеботарева на этот счёт свой ответ. «Стабильность» — говорит. И ему не нравится, когда кто-то начинает раскачивать эту самую стабильность.

Он развернулся и пошёл обратно по тропе, к остававшимся внизу бойцам. Его сутулая спина, казалось, впитала в себя всю тяжесть этого места — и тягучий зной, и немилосердный, хоть и теплый ветер с вершин.

Я постоял ещё мгновение, глядя на плоские крыши Чахи-Аба. Солнце стояло высоко, жестоко припекало голову. Из кишлака потянулись тонкие струйки дыма — это готовили обед. Там жили своей жизнью, растили детей, молились. И, возможно, прятали гостей.

Песок заскрипел у меня на зубах. Я сплюнул, развернулся и пошёл за Зайцевым, вниз, к заставе. В голове уже выстраивался план. Чтобы лечить язву, её нужно вскрыть. И для этого требовался правильный повод. И правильные инструменты. Первое, что предстояло найти — это повод. А инструменты… с инструментами на этой заставе была отдельная история.

Стрельбище после боевого расчета было пустым и молчаливым. Только ветер гулял между щитами, трепал порванную мишень, висевшую на проволоке между двумя столбами.

Стрельбище находилось на определенном удалении от заставы и упиралось в почти отвесную скалу. Пять минут назад на нем прогремел выстрел. Одинокий и нештатный. Остальных, офицеров, кажется, это совершенно не волновало. Однако я пошел проверить, в чем дело. И знал, на кого там наткнусь.

Я увидел его силуэт на фоне гаснущей вечерней зари — не на огневом рубеже, а на бруствере, у дальнего щита. Горохов сидел на ящике, сгорбившись, и в его руках что-то длинное и тонкое ловило последний алый блик солнца. Я остановился, давая глазам привыкнуть. Это был не автомат.

Я подошёл ближе, стараясь ступать негромко по щебню. И все же щебенка предательски хрустела под тяжелыми сапогами.

Тем не менее он, казалось, меня не слышал.

Горохов сидел на ящике и чистил оружие. Длинный, изогнутый приклад, тонкий ствол с расширением на конце — старый дульнозарядный мушкет, джезаил. Богатый такой. Даже в полутьме видно было, как тёмное дерево отсвечивает инкрустацией, а на металле играет причудливая, как паутина, насечка.