Книга За речкой, страница 49 – Артём Март

Свободные погранцы, кто уже занимался по-заставскому хозяйству, вдруг замерли при виде нас. Кто-то побросал свои дела.

А потом они, под немым одобрением Ковалева, бросились к нам. Стали брататься, поздравлять нас с возвращением.

Среди общего возбужденного гомона, звуков дружеских хлопков по плечам и спинам вернувшихся, я услышал знакомый голос:

— Приехали, — сказал Алим Канджиев, протискивавшийся сквозь спины остальных солдат.

— Приехали, — сказал я тихо.

Алим, пожимавший кистью недавно сросшейся руки, улыбнулся. А потом приблизился и обнял меня. Мы похлопали друг другу по спинам. Так, по очереди, он обнял и остальных вернувшихся. Даже старшину Черепанова.

Приятно было ощущать знакомые запахи и звуки заставы. Видеть знакомые места.

В питомнике возбужденно лаяли псы, будто бы почувствовав, что свои вернулись домой. Лошади фыркали и повизгивали на конюшне. Гомонили бойцы.

Сухой, землистый запах пыли, поднятой армейскими сапогами, щекотал нос. Он смешивался с запахом мазута, ружейного масла и смолянистой собачьей шерсти.

— Все тут слышали, — сказал Алим, когда расцепился с Нарывом, — что начальство как-то договорилось между собой, чтобы нас не трогали. Дали и дальше служить.

— Договорилось, да, — погрустнел Нарыв.

Он даже никак не отреагировал, когда кто-то из бойцов в очередной раз дружески похлопал ему по плечу.

— Да только без последствий уж нам никак не обойтись.

— Каких последствий? — Спросил Алим Канджиев несколько хмуро.

Он уставился на Нарыва, словно ожидая какого-то вердикта. Старший сержант кивнул на меня.

— Сашку переводят за речку. В мангруппу.

Алим потемнел лицом. Обернулся ко мне.

— Уходишь? — Спросил он тихо.

— Ухожу, Алим.

Канджиев поднял глаза к небу. Он прислушался. Прислушался так, будто бы был в полной тишине, и не галдели вокруг него встречавшие нас погранцы.

— Был я сегодня ночью на границе. Шел в дозоре старшим наряда.

— И чего тебе сказала граница? — Спросил я, догадавшись, к чему клонит Канджиев.

Тот просто застыл, не отводя от меня своего пронизывающего взгляда. Казалось, Алим пытался загипнотизировать меня. Казалось, не замечал он ни машины пограничной почты, уныло урчавшей двигателем за нашими спинами, ни гулких шагов зама по бою Ковалева, пошедшего наконец к переполошившимся бойцам. Для него, для Канджиева, в эту самую минуту ничего больше не имело значения.

— Граница была тихая. Словно бы мертвая, — отрывисто проговорил Алим.

— Граница часто бывает тихой, — сказал я ему с улыбкой.

— Нет, — Канджиев покачал головой. — Нет. Разная у границы бывает тишина. Иногда — тревожная. Иногда — спокойная.

— И какая была нынче ночью? — Спросил я.

— Гробовая, — сказал Алим. — Я только один раз такое встречал. Когда погиб Тоха Фрундин после атаки на Шамабад. Скорбела по нему граница. Молчала. Вот и сегодня тоже она молчала. Теперь я понимаю, к чему это было.

Я молчал, казалось, все окружающие звуки притихли. Притихли звонкие моложавые голоса погранцов. Притихли строгие оклики Ковалева. Притихли даже ворчливые возмущения старшины Черепанова, когда очередной солдат лез к нему обниматься. Все стихло.

— Шамабад теряет нынче своего бойца, — сказал Канджиев. — Об этом Граница меня и предупреждала.

— Теряет, — согласился я. — Я покидаю Шамабад, но не умираю. Буду жить и дальше.