Книга Эффект Годзиллы, страница 2 – Елена Логунова

На берегу, у самой кромки льда, собрались мужики с ближайшей мызы. Мороз стоял лютый, железный.

— Корабль иноземный с добром потонул, — хрипло сказал самый старший. — Неглубоко, мачту видно. До двадцати сажен, пожалуй.

Молчание было красноречивее любых слов. Голодная зима стучала в каждую дверь.

— А коли нырнуть… — промолвил другой и сплюнул.

И они пошли. Разделись догола на пронизывающем ветру, тела синели от холода. С криком, от которого стыла кровь, бросались в ледяную черную воду, ныряли в кромешную тьму, нащупывали тюки и вытаскивали их на лед. Кожа. Тюк за тюком. Тридцать, пятьдесят, сто… За три недели достали триста пятьдесят тюков! Не тридцать, как по документам! Поговаривали, на борту и золотишко было, но его не нашли.

Весть долетела до Петра быстрее курьерской тройки. Он сидел в своем кабинете, и перед ним на столе лежала одна-единственная бумага — донесение о «спасении» груза. Рядом — молчавший следователь.

— Триста пятьдесят тюков, — тихо, но сокрушительно, как молотом ударив, проговорил царь. — А в манифесте о гибели судна… три десятка. Видишь, Андрей Петрович? Вот она, суть человеческая. Врут, воруют, следы заметают. Даже корабли переименовывают. Но правда всегда всплывает. Сия история — как проказа. Сверху — гниль, а под ней — живой здоровый народ, который голыми руками, с риском для живота своего правду эту на свет божий достает.

Он откинулся на спинку кресла, и в глазах его читалась не просто злость, а страшная, горькая усталость.

— Мейер подал прошение о банкротстве. Чиновник, что взятку брал, внезапно скончался. Бумаги сгорели. Пришить мне его к делу не за что. Закон… Закон бессилен против такой прорвы воровства.

Царь замолчал, глядя на пламя свечи.

— Но он сгинет. Такие всегда сгинут. А судно его… пусть сгниет на дне. Как и память о негодяе.

— Все, я не с вами! — в сердцах бросила я, спешно выбираясь из машины. Правда, от того, чтобы хлопнуть дверью, все-таки удержалась: Борин автомобиль ни в чем передо мной не провинился.

Провинились мадамы, обе-две: тетя Ида и Марфинька. Они всю дорогу до аэропорта — битый час! — манерно, воображаемыми серебряными ложечками ели мне мозг. Видите ли, я слишком просто оделась! Не составила гармоничное трио с расфуфыренными старушками!

И в джинсы мне, видите ли, не следовало влезать: «Это же рабочая одежда портовых грузчиков, Леночка!»; и базовую водолазку модного в этом сезоне цвета сырого бетона я должна была, оказывается, пожертвовать на благотворительность: «Эта твоя фуфаечка, конечно, тепленькая, но уж очень невзрачная, в ней в самый раз промозглой осенью на паперти стоять!» И мои фирменные кроссовки им — это «Фу, только в футбол играть!», и стеганая курточка — «Фи, за картошкой на рынок ходить!», и черная флисовая шапочка, очень удобная и легкая — «Гос-с-споди, да ты, никак, монашка какого-то ограбила?!»

Две восьмидесятишестилетние законодательницы мод заклевали меня, как пара ворон! Замаскировавшихся, впрочем, под ярких тропических птичек. Вот на них не было ни скромных курточек, ни базовых водолазок, ни, Боже сохрани, кроссовок и джинсов. Вырядились обе, как участницы конкурса на лучшего двойника покойной английской королевы-бабушки — только корги на поводке не хватало!

— Что значит — ты не с нами, Лена? Одним самолетом летим! — напомнила тетя Ида, недовольная моим демаршем.