Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 64 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Думал я о матери Ляховского. Отец Иероним обещал прочесть ей письмо в воскресенье, и я надеялся, что он прочёл. Только если полиция знала про письмо, то и к старухе могли прийти, и из-за меня к ней, может статься, явились с обыском.

И про Виллие я думал. Он велел мне к французам ни ногой, а я взял письмо из французской лодки и ему не доложил. За то, что не доложил, я отвечу. Изменником же я не был никогда.

К утру я решил, как стану говорить. Одну правду, коротко, и никого не называть, покуда у меня в руках нет бумаги. Догадка про Сергиевскую, сказанная вслух в Комендантском доме, обернулась бы доносом на тайного советника от человека, которого самого взяли за измену. Такому доносу поверили бы последним.

Иронично же выходит…

Впервые в этом мире я очнулся в камере. Закрыли за пьянство и дебош. Тогда меня вытащил барон Бутурлин. И вот я снова заперт. Только теперь во мне видят изменника.

Но это ещё не конец моего пути. Нет.

Это только начало.

* * *

Утром за мной пришёл сам плац-майор. Нос у него был цел, лицо уже не такое багровое, и с порога он сообщил мне, что вчера за ужином соли в рот не брал.

— Вас ждут в Комендантском доме, — прибавил он, понизив голос, пока мы шли через двор. — Сам Макаров приехал, сенатор. Он ещё при Шешковском служил, а после него Тайной экспедицией правил. Говорите с ним прямо, сударь. Кривое он за версту чует.

Спрашивать меня, стало быть, собирался ученик того самого Шешковского, о котором рассказывал вчера Евстигнеич.

Комендантский дом стоял напротив собора, и в комнате, куда меня ввели, было светло и пусто. У окна сидел молодой секретарь с пером, а за столом под зелёным сукном старик. Было ему на вид под шестьдесят. Сухой и гладко выбритый, в тёмном мундире со звездой, он сложил руки на папке и уставил на меня светлые глаза.

Читать людей я привык с одного взгляда, по коже и по дыханию. Этот дышал ровно, руки у него не дрожали, и по лицу его я не узнал ни о чём. Так же глядел на меня в Тильзите государь.

— Садитесь, господин Салтыков, — сказал старик негромко, и секретарь наклонился, чтобы не пропустить ни слова. — Я сенатор Макаров. Комитет поручил мне вас спросить. Расскажите сами. С Тильзита.

Рассказал я всё как было, от французской лодки, что пристала к нашему берегу двадцать первого июня при всём лазарете, до старого кармелита у Острой Брамы. Не забыл и того, что письмо Ляховский отдал мне незапечатанным и сам велел прочесть. Говорил я коротко, и Макаров ни разу меня не перебил.

— Двадцать первого июня мира ещё не было, — сказал он, когда я замолчал. — Было перемирие. Мир подписали двадцать пятого.

— Через четыре дня.

— Через четыре дня. А письмо вы взяли двадцать первого, от русского подданного, который служит неприятелю. — Он перевернул лист. — Нынче Бонапарт государю брат, и письмо из его лагеря само по себе уже не измена. Да только взято оно, покуда мы с ним воевали. Письмо вы читали?

— Прочёл. Ляховский сам дал мне прочесть.

— Что в нём было?

— Что он жив и что молится за мать. Четыре строки.

— Отчего вы не доложили о нём начальству? Лейб-хирургу Виллие?

Это было моё слабое место, и я знал его ещё на Немане.

— Доложи я, письмо прочли бы во всех канцеляриях, и до матери оно бы не дошло. Сына её десять лет считали мёртвым. За то, что не доложил, я отвечу, ваше превосходительство. За измену отвечать не стану.