Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 6 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Записку я прочёл дважды и только тогда заметил, что держу её обеими руками.

— Есть у меня к вам и своя просьба, пан лекарь, — сказал Ляховский, глядя в сторону. — Вы поедете в Москву через Вильну?

— Через Вильну.

Он достал из-за пазухи письмо, незапечатанное, сложенное вчетверо, и подержал его в руке, не решаясь мне отдать.

— Матери. Десять лет она меня не видела. По воскресеньям она ходит к Острой Браме, и кармелиты при часовне её знают. Отдайте отцу Иерониму, он передаст.

— Отчего не по почте?

— Из французского лагеря? — Ляховский невесело усмехнулся. — Его прочтут в трёх канцеляриях, и до неё оно не дойдёт. Я писал ей трижды, пан лекарь. Ни одного ответа.

— Может, письма не дошли.

— Может. А может, дошли, да ей не отдали, потому что сын её служит Бонапарту. — Он протянул мне письмо. — Прочтите и вы. Там про то, что я жив.

Письмо я взял. Ежели о нём узнают в нашем штабе, скажут, что лекарь Салтыков возит французскую почту, и отвечать за меня придётся Виллие. Только письмо было к матери, и прочесть мне в нём, кроме «жив» и «молюсь за вас», было нечего. Я положил его к Настиному плану.

— В Пултуске я думал о вас дурно, — сказал Ляховский и вдруг улыбнулся, открыто, по-мальчишески. — Вы знаете.

— Знаю. Вы мне говорили.

— А теперь передам Батисту, что вы ему кланяетесь. — Он помолчал и прибавил тише. — Скажите отцу Иерониму ещё одно, ежели не трудно. Что образок её я ношу. С того дня, как ушёл.

Двадцать третьего французы вернули по размену наших пленных, всех двадцать три человека из моего списка. Ходячие шли пешком, лежачих везли на телегах, и на последней телеге сидел Демьян Котов, наш егерь, которому я вскрывал голову в тильзитской кирхе.

— Ваше благородие! — замахал он мне, и я побежал навстречу, потому что махать ему было рано. — Вы говорили, последним поеду. Вот я и последний!

Под шапкой я разглядел свежую повязку, наложенную аккуратно, на французский манер, крест-накрест.

— Голова не кружится?

— Не кружится. Только чешется, где ни тронь.

— Трогать и не надо. — Я сел на край телеги. — Слушай меня, братец, и запоминай. Кости там у тебя теперь нет: на пятак с лишним закрывает одна кожа, и под ней нарастёт рубец. Шапку носи с войлоком, а этим местом ни обо что не бейся.

— Это что ж выходит… — Демьян вытаращил глаза. — У меня теперь в голове дырка?

— Окно. Как у француза в жёлобе.

— Окно, — повторил Демьян с уважением и бережно потрогал шапку. — Вот матери-то расскажу. Скажу, у меня теперь окошко, как в избе. — Он вдруг посерьёзнел. — А француз-то с ногой, он как? Ходить будет?

— К осени пойдёт.

— Ну и ладно. — Демьян шмыгнул носом. — Пускай ходит. Он со мной по-своему лопотал, а я с ним по-своему, так и разговаривали.

— В строй тебя не вернут, Демьян. С такой головой под пули нельзя.

— А куда ж мне?

— Домой, к матери. А надоест сидеть, приходи в Петербург, за Рогатку. Спросишь лекаря Салтыкова, там всякий покажет.

Телега тронулась, и Демьян долго махал мне рукой, а другой придерживал шапку.

Двадцать пятого подписали мир. Вечером я отнёс Виллие положение, шестнадцать листов, и он читал его при мне стоя, как ранее читал мой первый проект подвижного лазарета.

— Государь подпишет указ, как только вернётся, — сказал он, дочитав последний лист, и подал мне подорожную. — Вот вам Москва. Отпуск на шесть недель, после явитесь ко мне. И кланяйтесь от меня невесте. Скажите ей, что почерк ваш разбирал и я.