Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 79 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Такое видали, — буркнул Кузьма.

— Вторая беда в сердце. Оно кормится кровью по своим жилам, тонким, с бечёвку, и под напором они грубеют и сужаются. Покуда сужаются, человек ходит, только на лестнице хватается за грудь. Это грудная жаба. А как одна из них закупорится совсем, кусок сердца умрёт, как умирает отмороженный палец. Человек падает с болью за грудиной, боль уходит в левую руку, и ежели кусок велик, он больше не встаёт.

В моём веке это зовут инфарктом, и большинство упавших ставят на ноги. Здесь такого не умеет никто.

— А ежели не лопнет и не закупорится? — спросил Гаврила, который так и сидел с рукавом на плече.

— Тогда сердце, которое годами качает против такого напора, устанет. Раздастся, как мех, начнёт не поспевать, и пойдёт водянка, ноги опухнут, лёжа станет нечем дышать. А ещё под напором сохнут почки и слепнут глаза, только это идёт тише и дольше.

Кологривов поднялся из-за стола.

— И что прикажете делать с вашей таблицей? Повесить на стену и молиться на неё? Сорок пять лет я пускаю полнокровным кровь, и им легчает. Вы кровь не велите. Трав от этого нет. На что ваши числа, коли лечить нечем?

Вопрос был честный, и ответ у меня на него имелся.

— Садитесь, Ефрем Данилыч.

— Это ещё зачем?

— Затем, что вы с утра трёте висок, а лицо у вас нынче цвета кирпича.

Старик глянул на меня, потом на прибор, махнул рукой и сел, засучивая рукав.

Терентий крутил винт, я слушал. Стукнуло высоко, на ста семидесяти. Стихло на ста пяти.

Я молча показал ему на четвёртую строку.

Кологривов прочёл её сам, вполголоса, и долго молчал.

— Вторая степень, — выговорил он наконец. — Стало быть, удар ещё не за дверью. На крыльце.

— На крыльце.

— Сорок пять лет пускаю кровь…

— Начните с себя. С соли.

— А наливку можно оставить? — спросил он с надеждой.

— Нельзя.

В тот же день я велел мерить в приёмном всякого, кому за сорок, делать это вдвоём и писать оба числа в Мейеров лист. Карты с пульсом, как у барона, Плетнёв за ночь расчертил для каждой койки, и наутро сиделки, поворчав, стали ставить на них точки.

К вечеру у меня в записях набралось двадцать три человека. У одиннадцати напор вышел ровный или повыше ровного. У пятерых первая степень, ещё у пятерых вторая и у двоих третья.

Всем двенадцати я мог прописать пресную кашу да совет ходить пешком.

* * *

В среду Хотяинцева встретила меня книжкой журнала, заложенной шпилькой, и слушать себя позволила лишь после того, как я прочту.

Разбор напечатан был на третьей странице и подписан полным именем, с чином. Засекин писал, что рисунки к моей книге исполнены рукою девицы Бутурлиной с точностью, редкою в российских изданиях, что удостоились они высочайшего внимания и что сочинитель разбора почитает долгом известить о том публику.

— Похвала вышла длиннее прежней брани, — сказал я.

— Вдвое, — отозвалась Анна Гавриловна. — Я считала строки.

Сердце я выслушал ей после, и недолго. Дверца заедала по-прежнему, лёгкие остались сухие, а Мейеровы капли не давали сердцу частить.

— А теперь слушайте, что про вас говорят, раз уж я у вас в ушах, — сказала она, когда я убрал трубку. — В Мариинской, говорят, завели приёмный покой, какого нет ни в одной больнице города, и лекари из Обуховской ездят глядеть, как вы раздеваете мужиков. Лекарь Салтыков меряет кровь ртутью и ставит больным числа, как приказчик в лавке. И все спрашивают, где вы принимаете. Одной генеральше я сказала, что в больнице для бедных, и она, вообразите, собралась ехать. В очередь с мещанами.