Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 61 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Спрашивайте.

— Что вы думаете о Кирилле Андреевиче?

Я молчал.

Она ждала.

И вот тут я понял, что за две жизни ни разу не стоял перед вопросом, на который у меня был ответ, и ответ этот я не мог произнести.

Что я думаю о Кирилле Андреевиче. Что он честен, умён и скучен. Что он, по всему судя, искренне ею увлечён. Что против него лично мне сказать нечего. И что за его спиной стоит человек, который подсадил в этот дом истопника с наперстянкой, травил Тарусова мышьяком и, может статься, сам же и подсказал Засекину строку про неё.

Ничего этого сказать было нельзя.

— Он хороший человек, — сказал я наконец.

Настя поглядела на меня долго.

— Это не ответ, — буркнула она.

— Это правда.

— Правда, — повторила она. — Вы знаете, Михайло Алексеевич, я вас за это время выучила. Я знаю, как вы говорите, когда говорите всё. И знаю, как отличается, когда говорите не всё. Вот сейчас вы говорите явно не всё.

Я не ответил.

— Он весь вечер расспрашивал меня про жилы на рисунках, — продолжала она тише. — И про вас.

Я поднял голову.

— Про меня?

— Про вас. — Настя поглядела на свечу. — Давно ли вы у нас живёте. Много ли у вас больных. Бываете ли вы у кого из сенаторов. Правда ли, что вы ездили с Виллие и что он вам доверяет. Я отвечала, мне было не жалко. А после подумала, что жених так про друга дома не расспрашивает. Так спрашивают про соперника или про дело.

Вот так. Девушка, чью судьбу нынче решали, заметила то, чего я сам ещё не знал.

— И что вы подумали?

— Ничего не подумала. — Она снова поглядела на меня. — Он весь вечер расспрашивал меня про то, как я рисую тень под костью. Как учёный человек, маменька права. Ему было интересно. Мне с ним было не скучно. И он красиво танцует вальс, а я никогда прежде не танцевала вальс.

— Я видел.

— Знаю, что вы видели. — Она на секунду опустила глаза. — Я вас нашла потом глазами через всю залу. И вы на меня глядели так, что я…

Она не договорила.

Свеча на ступени трещала, и где-то внизу, в людской, пробили часы.

— Маменька ждёт моего слова к воскресенью, — сказала Настя. — Она уже написала тётушкам. И Софье Павловне ответила, что Кирилла Андреевича будут рады видеть. Папенька доволен. Все довольны. Такие партии, говорят, дважды не приходят.

— Настя…

— Молчите. Дайте мне сказать, я час сидела и думала, как выразиться. — Она подняла на меня глаза, и они были сухие, только блестели. — Я не глупая девочка, Михайло Алексеевич. Я понимаю, что вы мне не жених. Что вы ничего мне не обещали и ничего не должны. Что вы друг дома и что вам, может статься, вовсе нет до этого дела. — Она помолчала. — Только я вас прошу об одном. Не как барышня. Как человек, который вам рисовал.

Я стоял на две ступени ниже неё.

— Слушаю вас, — ответил я.

— Скажите мне одно слово, — сказала Настя. — И я ему откажу. Решать вам.

— Откажите, — сразу ответил я.

Сказал сразу, не раздумывая, и сам потом услышал, как твёрдо это вышло.

Настя не шелохнулась. Только пальцы, сцепленные на коленях, разжались.

— Откажите ему, Настасья Петровна, — повторил я. — Только не завтра.

— Отчего не завтра?

— Оттого, что завтра это будет пощёчина. — Я говорил тихо, потому что наверху, за дверью, всё ещё скрипело перо Дарьи Гавриловны. — Маменька ваша уже ответила Софье Павловне, что Кирилла Андреевича будут рады видеть. Отказать ему до первого визита значит выставить его мать на смех перед всем городом. Такое не прощают. А отказать после визита, в понедельник, можно тихо и прилично. Не сошлись нравами, и всё. Так делают каждую весну в каждом втором доме.