Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 57 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И желчный пузырь, отвыкший за пост от жира, получает на себя всё это сразу.

В моём веке это знает всякий хирург, дежуривший после Пасхи. Здесь этого не знает никто, потому что никто не считал.

Большая часть очереди, на мой взгляд, была пустяковой. Животы, изжога, тяжесть, понос. Этих быстро разбирали Терентий с учениками. Травяной отвар, сутки поста, теперь уже лекарского вместо церковного, и домой.

А потом Терентий позвал меня к третьей лавке.

Там передо мной сидела купчиха, дородная, лет пятидесяти, в дорогом платке, согнувшись и держась за правый бок обеими руками.

— Где болит, матушка?

— Тут, батюшка, — простонала она. — Под рёбрами. И в спину отдаёт.

— Покажи куда.

Она показала, и показала правильно. Под правую лопатку и выше, к плечу.

— Когда началось?

— Во вторник ночью. После обеда. Мы, батюшка, сорок дней постились, а во вторник у свата были, так я и позволила себе.

— Что ела?

Она перечислила, и список этот я не стану приводить целиком. Скажу лишь, что свиной рулет, сливочная пасха и жирная уха были далеко не самой тяжёлой частью угощения.

— Рвало?

— Три раза. Желчью горькой.

Я уложил её на лавку и положил ладонь под правое подреберье.

Она вскрикнула ровно в той точке, где под краем печени сидит желчный пузырь. Я попросил её вдохнуть глубоко, держа пальцы там же, и на середине вдоха она оборвала дыхание и охнула, потому что пузырь, опускаясь с печенью, наткнулся на мои пальцы.

Белки у неё отливали желтизной, едва заметной, но я её видел.

— Кологривов пиявок велит, — сообщил мне Плетнёв вполголоса. — Шесть штук на бок.

— Кологривову скажи, что это не кровь, а камень.

— Как камень?

— Так. — Я выпрямился. — В пузыре, где печень держит желчь, у неё камни. Может, давно. Покуда она постилась, пузырь спал и не трогал их. А как она наелась жирного, он проснулся и начал сжиматься, выталкивая жёлчь в проток. Заодно погнал туда и камень. Оттого и боль, и рвота, и желтизна.

— А пиявки?

— А пиявки, Алексей Иванович, камня не вытянут.

Кологривов, разумеется, явился сам через четверть часа, и с банкой.

— Сударь. Я сорок пять лет ставлю пиявки на печёночный бок и сорок пять лет больным от них легчает.

— Легчает, Ефрем Данилыч. Оттого, что пиявка сосёт кровь, а человек, у которого отняли кровь, слабеет и меньше мечется. Боль от этого тише не делается, разве что становится тише он сам.

— А ежели камень, как вы говорите, так откуда вы его видите? Вы сквозь брюхо глядите?

— Глядеть не гляжу. Щупаю. Дайте руку.

Я положил его пальцы туда же, под правое ребро, и велел купчихе вдохнуть. На середине вдоха она охнула, а Кологривов замер.

— Слыхали? Она на вдохе обрывает, потому что пузырь опускается и садится вам на пальцы. Так болит одно место во всём животе.

Старик постоял, держа руку, потом медленно убрал её и спрятал банку за спину.

— Пиявок не надо, — сказал он Плетнёву сердито. — Слышишь? Лекарь говорит, не надо. А я говорю, запиши эту штуку со вдохом, я её завтра на своих проверю.

Лечил я так, как лечат это в моём веке, когда резать не надо. Здесь же резать нельзя вовсе.

Назначил голод. Сутки ничего, кроме тёплой воды и слабого чаю. Покой. Тепло на бок, сухое, покуда нет жара, а ежели жар пойдёт, то тепло долой. И капли белладонны, которые Лемке держит для глазных лекарей, малыми дозами, потому что белладонна снимает спазм с гладкой мышцы, а пузырь и проток состоят из неё.