Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 35 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Пакеты мои. Двести штук, отправленных Виллие с расчётом, в надежде, что казна посчитает сама.

Значит, кто-то считает. Живут плоды моих трудов! И помогают людям.

* * *

С Робеком я говорил на другой день целый час.

Начал я с той ночи, а никак не с проекта, потому что лучшего довода у меня не было.

— Михаил Михайлович. Позавчера мы с вами и с Карлом Фёдоровичем стояли в коридоре и раскладывали одиннадцать человек по койкам. И раскладывали по одному признаку: где место есть. Я предложил положить гнойного к грудному, и Мейер согласился, и я сам себя остановил, потому что вспомнил.

— Помню, — сказал Робек.

— А теперь скажите мне, отчего так вышло.

— Оттого, что мест не было.

— Оттого, что у нас нет места, где больного разбирают. — Я положил на стол лист. — Есть у нас приёмная комната. Чулан с лавками при входе, где в приёмный день набивается целая куча людей, и где чахоточный сидит плечом к плечу с бабой, принёсшей ребёнка с простой сыпью.

Сортировка у дверей у нас прижилась ещё зимой. Бирки остались, тяжёлых по-прежнему пропускали первыми, заразных отделяли от прочих. Но дальше человек всё равно попадал из приёмной прямо в палату. Вот этого промежутка у нас не было.

— И к чему вы клоните? Разве ж можно это переменить?

— Я не прошу перестраивать больницу. Ей два года, она новая и хорошая. Я прошу завести в ней то, чего в ней нет, и завести из того, что уже есть.

И я разложил ему.

Приёмное отделение не есть палата. Это порядок и три комнаты.

Первая у меня та, где смотрят. И смотрит там лекарь или обученный фельдшер, а никак не писарь, и смотрит он всякого, кто вошёл, прежде чем тот пройдёт дальше. Три вопроса и три взгляда, и решение. Тяжёлый, ждущий или подозрительный.

Вторая у меня та, где моют и переодевают. Своё платье в жарку, больничное на себя. Это не чистоплюйство, это преграда, потому что вошь и зараза приходят на одежде.

Третья у меня самая важная. Отдельная, куда кладут подозрительного, покуда не разберутся. Сутки, двое, и не в палату.

— А после? — спросил Робек.

— А после человек идёт в ту палату, которая ему нужна, и не приносит с собой того, что принёс с улицы.

Робек поднялся и прошёлся по кабинету.

— Комнаты, — сказал он. — Где?

— При входе. Там сейчас швейцарская, кладовая и пустая комната, в которой держат рухлядь. Трёх достаточно.

— Люди?

— Смотрит по очереди лекарь: я, Мейер, Кологривов, Плетнёв. Днём при нём двое моих из школы — они это умеют лучше иных фельдшеров. Мыть и переодевать станут сиделки и двое служителей.

— А хозяйство? Бельё, дрова, жарка, кладовая?

— Хозяйство через смотрителя. Иначе тут ничего не бывает.

— Вот с него и начинайте, — хмыкнул Робек. — Фома Игнатьевич вам голову отъест.

— Отъест, — согласился я. — Оттого я к нему и пойду первым, и приказывать не стану.

К Фоме Игнатьевичу я пошёл на другое утро и просидел у него три часа.

Он служит при больнице с самого её открытия, через него проходит всё хозяйство: дрова, каша, бельё, кладовые, и в первый же мой месяц Робек сказал мне про него золотые слова. Кто со смотрителем в ссоре, у того в палатах зимой холодно. Я эти слова помню второй год и ни разу с ним не ссорился.

— Статьи нет, — сказал Фома Игнатьевич, дослушав. — Белья лишнего нет, жарки нет, дров на неё нет, жалованья новым людям нет. Михайло Алексеевич, вы мне не хворь принесли, вы мне смету принесли.