Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 3 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я вымыл руки в известковой воде, по локоть, с щёткой, до того, что защипало под ногтями. Заставил вымыть Терентия и Плетнёва.

Эфир я отмерил сам.

Тут было тонкое место, и я его проговорил вслух, чтобы Плетнёв понял, чего ему бояться.

— Слушай внимательно. У него дыхание восемь в минуту и оно от давления в голове, а не от здоровья. Эфир дыхание угнетает. Стало быть, я даю ему самую малость, только чтобы он не дёрнулся, и ни каплей больше. Ты считаешь вслух всякую минуту и кричишь мне, если станет шесть. Не пять, не четыре. Шесть.

— А если шесть?

— Тогда я работаю быстрее, а ты отнимаешь тряпицу.

Разрез я наметил пальцем.

Припухлость сидела над правым ухом, на два пальца выше и чуть кпереди, и это было именно то место, где в моём веке сверлят первым. Под этой костью, между нею и твёрдой оболочкой мозга, идёт артерия, тонкая, впечатанная в кость бороздой, и рвётся она при таких ударах чаще всего прочего. Потому и кровь. Потому и светлый промежуток, потому что такая кровь копится часами, а не сразу.

— Начинаю.

Разрез вышел подковой, лоскутом вниз, чтобы после уложить его на место и чтобы кровь из кожи не заливала работу. Кожа на голове кровит зверски, и Терентий прижимал края полотном, а я подвязывал самое главное.

Лоскут отвернули. Под ним лежала кость, белая, чистая, и трещины на ней я не нашёл.

Плетнёв за моим плечом шумно сглотнул.

— Целая, — сказал он. — Михайло Алексеевич, она целая.

— Я знаю. Считай дыхание.

— Восемь.

Я поставил трепан.

Центральное сверлице вошло в кость, и я дал первый оборот, и в мастерской стало так тихо, что я услышал этот звук, который слышал в своей жизни тысячу раз и который здесь не слышал никто.

Кость под коронкой скрипит ровно и сухо и не визжит и не трещит, и по изменению этого скрипа моя рука узнаёт, сколько осталось.

Я вёл коловорот медленно, в четверть оборота, останавливаясь и выбирая костную крошку. Сверлить череп надо терпением, а никак не силой, потому что кость под коронкой в один миг делается тоньше бумаги, и тот, кто налёг, проваливается внутрь и рвёт оболочку.

— Семь, — сказал Плетнёв.

— Слышу.

Скрип переменился. Стал мягче, глуше.

Я снял нажим совсем и повёл коронку на одном весе руки, почти не давя.

И круг кости отошёл.

Я вынул его пинцетом и положил в тёплую солёную воду, приготовленную заранее, потому что эту кость я намерен был вернуть на место. Она ещё живая, и приживётся.

А в окошке, которое осталось после неё, лежала чернота.

Тёмный, плотный, свернувшийся сгусток, заполнивший всё, что было под костью, и распиравший её изнутри. Он был там, где я и сказал, и его было столько, сколько я и боялся.

— Господи помилуй, — сказал Плетнёв.

— Дыхание.

— Ше… семь. Семь!

Дальше пошло то, что в моём веке называется эвакуацией, а тут её никак не называют, потому что её никто не делает.

Я вымывал сгусток тёплой водой из ложки, осторожно, не давя и не ковыряя, и вынимал его по частям изогнутой ложечкой, и всякий раз оболочка под ним подавалась вверх, освобождаясь.

Это самая приятная минута в нашем ремесле, и её невозможно объяснить тому, кто не видел. Мозг, придавленный часами, начинает дышать. Твёрдая оболочка, серая и вдавленная, поднимается и снова начинает пульсировать в лад с сердцем.

Она поднялась.

Я увидел эту пульсацию, слабую, но правильную, и у меня отпустило в груди.