Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 21 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я сел на лавку в углу и просидел час.

И вот что я увидел за это время.

Гаврила, тот самый, что плакал у меня на полу от бессилия, наложил закрутку. Медленно, неуклюже, с бормотанием под нос, зато правильно и с первого раза. Кровь бы встала, и нога бы осталась при хозяине. Он потом ещё полчаса ходил довольный.

Кузьма отвечал про пальцы уже сам и злился, когда его перебивали.

А один из четверых, присланных Голиковым из Вильны, сказал мне занятную вещь, когда я спросил, что даётся тяжелее всего.

— Известь, барин.

— Руки жжёт?

— Руки-то ладно. — Он помялся. — Веры нету. Я её сыплю, а сам не верю, потому что не вижу ничего. Вот кровь остановил — я вижу, что остановил. А тут сыпанул, и вроде ничего не переменилось.

Я тут же велел всем бросить Ипата и слушать.

— Верно говоришь. И оттого мы с вами сделаем так. С понедельника всякий из вас заведёт лист. И станет записывать двоих своих больных с ранами. Одного вы перевязываете как велено, с известью. Другого — как делали до нас, чистыми руками и без неё.

По мастерской прошёл шум.

— Барин, а второму-то каково?

— А второму так, как всей России нынче, — сказал я. — Хуже ему от этого не станет, он получит то самое лечение, какое получил бы всюду. А через месяц вы сами поглядите на свои листы и сами мне скажете, есть разница или нет её. И вот тогда вера и появится, потому что она будет ваша, а не моя.

Терентий одобрительно кивнул.

После занятий я сел с ним считать сроки.

Набрали мы их в феврале. Учить условились полгода. Стало быть, выпуск в августе. К тому времени я обязан представить их не просто двадцатью умелыми мужиками, а людьми, за которыми уже стоят первые числа: сколько перевязали, сколько выходили, какая у них разница по листам.

Пять месяцев осталось.

За эти пять месяцев мне надо выучить их до конца и научить считать собственную работу. А в августе — раздать, как и собирался: пятерых Мейеру, пятерых в военный госпиталь, пятерых оставить за Рогаткой, остальных отправить Голикову.

И вот после этого начнётся главное. Ещё полгода работы, настоящие больные, настоящие цифры. Тогда уже можно будет идти за званием — не с проектом, а с доказательством.

И ещё Виллие ждёт от меня трёх вещей, и школа среди них только первая.

— Успеем, барин? — спросил Терентий.

— Должны.

Он подумал.

— Успеем, — сказал он. — Ребята хорошие. Они, барин, уже не за жалованье работают.

— А за что?

— За интерес. — Терентий пожал плечами, словно ответ был очевиден. — Мужик, он ведь как… Покуда не понимает зачем, он ленится. А как понял — его не остановишь. Они ж теперь по кабакам своим ходят и рассказывают, что человека с дырой в голове подняли. Гордятся!

* * *

С Готье мы сели за шахматы в субботу, впервые с самого моего возвращения.

Пост, гостей нет, дом тихий. Барон дремал в кресле с газетой на лице, Дарья Гавриловна что-то считала, Митя с Николенькой были отправлены наверх. Мы расставили фигуры у камина, и первые десять ходов прошли молча.

А потом я решился.

— Лука Осипович. Я хочу спросить вас об одной вещи, и вы можете не отвечать.

— Спрашивайте, мсье.

— Вам тяжело нас слушать?

Он поднял голову от доски.

— Поясните.

— Поясню. — Я двинул коня. — Всю зиму в этом доме говорят о войне. Сергей рассказывал про Аустерлиц. Я рассказывал про Пултуск. Митя с Николенькой играют в поле осколком ядра, который я привёз. И всякий раз, когда мы говорим, кого мы там побили, вы сидите за этим столом.