Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 111 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ларрей зовёт меня к себе, Яков Васильевич. Завтра.

Перо он отложил и откинулся к стене.

— И что вы ему ответили?

— Что буду на рассвете. Только прежде мне нужно ваше дозволение.

— Стало быть, дозволение. — Виллие потёр глаза. — А вы понимаете, что о вас скажут?

— Что лекарь Салтыков бегает к французам. Потому я и пришёл сперва к вам.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Письмо ваше, выходит, дошло.

— Как видите. Ответом на него и была лодка.

— Ларрея у них носят на руках, — проговорил Виллие наконец. — После Эйлау, говорят, Бонапарт отдал ему свою шпагу. Такой человек не зовёт к себе русского лекаря ради одной учтивости. Ему от вас что-то нужно, Салтыков.

— Мне от него тоже. Его летучие фуры и ответы для моего доброго друга Штосса. А главное, наши раненые. Ляховский говорит, их у Ларрея человек двадцать.

Последнее Виллие понравилось. Он придвинул к себе чистый лист, писал недолго и подал мне бумагу, ещё не просохшую. Лекарю Салтыкову надлежало отправиться в Тильзит для осмотра наших раненых, оставшихся у неприятеля, и для знакомства с главным хирургом французской гвардии об их содержании до размена. Внизу стояла подпись Виллие, полная, со всеми званиями.

— Это на случай, ежели спросят, — пояснил он. — А спросят непременно, и не одни французы. При штабе найдутся люди, которые доложат наверх, что мой лекарь ездил к хирургам Бонапарта. Мне надо, чтобы ответить им было чем. Теперь слушайте. Глядите, как у него всё устроено, и запоминайте. Берите больше, чем отдаёте. И о сонном эфире ни слова. Мы с вами об этом условились.

— Эфир я оставлю здесь. Склянку отдам Никитину.

— И к закату чтобы были на этом берегу. Перемирие перемирием, а ночевать у неприятеля вам незачем.

Никитина я отвёл от костров шагов на тридцать и только там отдал ему склянку.

— В холод её и от огня подальше, — велел я. — Пары, сам знаешь, вспыхивают от свечи через пол-аршина.

Её он унёс в погреб пустого хутора у моста, где мы держали известь, а три лазарета принял, не переспросив ни одного моего распоряжения.

— А коли вас там задержат, Михайло Алексеевич? — спросил он только.

— Тогда Яков Васильевич потребует меня назад по перемирию. Бумага у меня с его подписью.

Из сорока человек, которых мы унесли из кирхи, пока были живы все. Завтра мне предстояло увидеть наших, оставшихся у Ларрея.

* * *

На рассвете лодка уже ждала меня у берега. Гребли те же двое французов, Ляховский сидел на корме, и белый флаг на шесте обвис от утренней сырости.

Ящик с инструментом я взял с собой. Трепан, сделанный Шамшевым по моему чертежу, лежал в нём в своём гнезде, рядом с ножами и шёлком.

Отошли мы от берега молча. Ляховский смотрел на воду и начинать со мной разговор явно не собирался.

— Вы из Вильны? — спросил я.

— Из-под Вильны. — Он не повернул головы. — Учился там, потом в Париже.

— А на французскую службу как попали?

— В девяносто седьмом ушёл в легионы, в Италию. Там и попал к Ларрею. Нынче я при нём в гвардии.

В девяносто седьмом Вильна уже два года была русской. Готье говорил мне прошлой осенью за шахматами, что поляки идут к Бонапарту полками, за обещание отчизны. Этот пошёл одним из первых.

Обещание Бонапарт сдержит наполовину, это я знал. Через несколько недель он выкроит полякам из прусских земель герцогство и назовёт его Варшавским, а Вильны в нём не будет. Говорить об этом Ляховскому я, понятно, не стал.