Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 94 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Лещёв, смотритель, в этот раз глядел на меня совсем иначе, чем в октябре, и распорядился о подводах сам, я его и попросить не успел. А Бумагин, титулярный советник, узнав, что я везу бумаги о госпиталях, сделался вдруг чрезвычайно занят и уклонился от встречи дважды.

Вот это я себе отметил особо.

— Пётр Артамонович, — спросил я Голикова на прощание. — Скажите мне одну вещь, вы тут третий год. Временные госпитали по тракту в вашем ведении?

— Боже упаси. — Он даже палкой стукнул. — Они по особому расписанию, при комиссариатской части. Я о них знаю столько, что они где-то есть.

— А ежели их нет?

Голиков смерил меня долгим взглядом.

— Сударь, — сказал он тихо. — Вы мне этого не говорили, и я этого не слышал. А ежели бы услышал, то посоветовал бы вам одно. Пишите не сюда. Тут ваша бумага умрёт в неделю.

* * *

От Вильны до Петербурга мы шли три недели.

Дорога эта была длинной, скучной и почти безопасной, и после всего, что я видел до неё, скука показалась мне роскошью.

Мороз стоял ровный. Подводы шли по накатанному санному пути, и это было вдесятеро легче осенней грязи. На станциях топили. Раненые ели горячее два раза в день, и я впервые за всю кампанию не считал дрова.

За три недели я потерял одного человека. Старая рана открылась ночью, и никто уже ничего не мог изменить.

Такова война. Некоторых спасти невозможно даже с медициной двадцать первого века. И с этим остаётся только смириться. Всё равно, в сравнении с историей, которую я знаю, мне удалось спасти колоссальное количество людей.

И каждый из них может изменить историю.

Павел за дорогу окреп.

Жар ушёл на восьмой день после операции и больше не возвращался. Рану я промывал через окно в камне всякий день и всякий день ждал того, чего боялся, и через две с лишним недели понял, что худшего, похоже, не будет.

— Чисто, — сказал я ему, закончив перевязку под Ригой. — Гнили нет и не будет, поздно ей теперь.

Он помолчал.

— Стало быть, нога при мне.

— При тебе. Камень снимем в конце февраля, потом станешь учиться ходить заново, и это тебе не понравится. Месяца три на костылях, после с палкой.

— А верхом?

— Верхом к лету.

Павел уставился в потолок избы, где мы ночевали, и я видел, как он в уме что-то пересчитывает.

— Ты вот чего, — сказал он наконец. — Ты Марье Сергеевне отпиши сам. Я ей писал, что царапнуло, а она мне не поверит, она меня много лет знает. А тебе поверит, ты лекарь.

— Отпишу. Только я ей напишу правду, Павел. И про кость, и про хромоту.

— Пиши правду, — согласился он. — Она правду лучше вынесет.

К Петербургу мы подошли в двадцатых числах января.

И до чего же было приятно вернуться в родной город!

Сперва пошли знакомые мне вёрсты, потом заставы, потом воздух переменился, и в нём появился тот особый петербургский запах дыма, сырости и моря, которого нет больше нигде.

А потом из-за поворота встал город.

Я сидел на облучке и глядел на него, и на душе у меня было хорошо.

Четыре месяца. Я выезжал отсюда в начале сентября с Никитиным и с ящиками Шамшева и полагал, что еду ставить порядок в чужих госпиталях.

Я возвращался в январе с ранеными, с братом, которого не знал, с тетрадью, в которой лежали четыре госпиталя, из которых только один оказался живым, и с именем человека, которого мне предстоит достать.