Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 59 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ефим Данилович, я не спорю. Дайте цифру. Сколько стоит эта палата в месяц дровами, бельём и жалованьем.

Он дал. Он был человек аккуратный, и цифру дал точную.

— Благодарю. Теперь моя, — я положил перед ним свой лист. — За сентябрь у вас в госпитале померло от горячки столько-то. Всякий покойник обошёлся казне вот во столько, считая койку, кормление, лечение и погребение. Ежели отдельная палата убавит число смертей хоть на четверть, ваша экономия вот такая. Она вдвое больше того, что вы мне назвали.

Лещёв поглядел на лист. Потом на меня. И впервые за неделю на его непроницаемом лице проступило что-то живое.

— Вы полагаете, я против? — спросил он. — Я, сударь, десять лет пишу рапорты, что госпиталь надобно строить иначе. Только рапорт мой читает столоначальник, а столоначальнику надобно, чтобы сходилось по расписанию. Вот вы дайте мне бумагу с числами, и я её приложу. С числами у меня хоть шанс есть.

Так я узнал, что смотритель Лещёв мне не враг. Он просто двадцать лет жил внутри этой казённой машины и понимал, за какой рычаг тянуть.

Известь пошла в дело на второй неделе.

Первый бочонок я развёл при всех, во дворе, и показал то же, что показывал за Рогаткой. Ведро с вонючей водой из-под повязок, щепоть порошка, счёт до ста. Сиделки крестились, фельдшера щупали ведро руками.

Потом стало хуже. Мыть руки известью перед всяким больным никто не желал. Раствор ест кожу, руки шелушатся и болят, а польза не видна глазом, и всякий фельдшер знает, что он и так тридцать лет моет руки, когда испачкает.

Тут мне помог случай, из тех, что я не устраивал.

В третью палату свезли восемь человек с поносом, и мой Никитин заставил приставленного фельдшера соблюдать известковое правило. Через десять дней в третьей палате не заболел ни один служитель. А во второй, где мылись по старинке, слегли двое.

Числа эти я вывесил на стене в лекарской, крупно, и не прибавил к ним ни единого слова.

К концу месяца известью мыли руки уже в трёх палатах, а Дурнов ходил за мной с тетрадью и записывал.

Учил я и другому.

Сортировку я показал на живом примере, когда привезли обоз с обмороженными и битыми. Гипс показал дважды, оба раза поручая работу Никитину. Памятку про рекрутские партии Дурнов раздал одиннадцати офицерам, и один из них, вернувшись через месяц, доложил Голикову, что довёл партию, не потеряв никого, и что бумага помогла.

К началу ноября я мог сказать честно, что за месяц изменил в этом госпитале немного.

У меня вышли отдельная палата, разбор у ворот, известь в трёх палатах из девяти, тринадцать выученных фельдшеров и лист, в котором наконец записывали причину смерти.

Мелочь, конечно. Только мелочь эта у меня начинала считаться, а всё, что считается, рано или поздно растёт.

А потом пришла весть.

Я был в лекарской, когда со двора донёсся шум, какого там прежде не бывало. Ни крика, ни ссоры. Ровный гул в полсотни голосов. Я вышел.

У крыльца стоял фельдъегерь, весь в грязи по грудь, и лошадь под ним шаталась. Вокруг него собирались все, кто был во дворе, и молчали, и по этому молчанию я понял всё раньше слов.

Голиков выскочил в одном сюртуке, с палкой, и переспросил дважды.

Прусской армии больше не было.

Той самой армии, которую вся Европа полагала лучшей со времён Фридриха. Той, о которой в петербургских гостиных говорили, что она одна стоит трёх. Её разбили за один день, в двух сражениях разом, и добили за три недели, покуда мы тут спорили о полотне и белили руки известью. Крепости сдавались одна за другой, король бежал на восток, к своей последней границе, а французы вошли в Берлин и стояли там хозяевами.