Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 31 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

А пятым стоял Красовский.

Чёрт меня раздери… Да как же я сразу об этом не подумал? Фамилий мне фрейлина не называла. Но стоило догадаться, что Красовский приложил руку к неправильному лечению женщины.

Уж он в неправильных лечениях мастер!

Красовский поклонился мне первым, любезно и весело, и по этой весёлости я понял, что вечер он ждал не меньше моего. Он успел лечить Хотяинцеву одним из первых, до своего падения, и сюда пришёл отыгрываться, потому что бить меня при таком собрании слаще, чем при всей Управе.

— Господа, — объявила хозяйка, сияя. — Все вы в разное время занимались моим здоровьем и все сказали мне своё. Нынче я свела вас с человеком, который сказал иное. Рассудите же при всех, кто прав, а я послушаю. Обожаю, когда обо мне спорят учёные люди.

Гостиная подтянулась ближе. Ломберные столы опустели.

Первым, глядя поверх моей головы, начал старик со звёздами. Болтал он неторопливо. О слабости груди, о сырой петербургской весне, о том, что наука знает случаи, когда чахотка щадит годами. Живчик прибавил про итальянский воздух. Бритый про кумыс. Немец про мокроты и соки, по-латыни и с достоинством.

Я слушал и не перебивал. А когда они закончили, спросил. Не у залы. У них.

— Господа, четыре вопроса, и я отдам вам мою больную без спора. Первый. Чахотка сушит и жжёт. Где жар? Анна Гавриловна, было ли у вас хоть раз лихорадочное состояние с тех пор, как начался кашель?

— Ни разу, сударь. Я и градусник ваш заводила — всё как есть ровно.

— Второй. Чахотка ест тело. Поглядите на мою больную. Где сухотка? Третий. Отчего кашель приходит только лёжа, ночью, а днём, на ногах, его нет? Чахоточный кашляет от ходьбы и разговора, а не от подушки. И четвёртый, господа, главный. Кто из вас спросил её про горячку с распухшими коленями в пятнадцать лет?

Молчание вышло длинное, и я его не прерывал. Старик со звёздами поглядел на живчика, живчик на бритого. Немец открыл табакерку и закрыл.

Красовский молчал.

— При чём тут, позвольте, колени… — начал бритый.

— А вот при чём. — Я достал трубку. — Только рассказывать я вам не стану, господа. Я вам дам послушать. Ваше превосходительство, вы слушали Анну Гавриловну дольше всех. Окажите честь, первым.

Старик оглядел трубку с откровенным сомнением. Но отступить при всей зале было уже нельзя, и Хотяинцева, наслаждаясь, подставила ему спину, и я показал, куда приложить и где стать.

Трубка избавляла осмотр от всякой двусмысленности: прижиматься ухом к груди не требовалось. Да и сама Хотяинцева слушать себя при всей гостиной ничуть не стеснялась.

Старик слушал долго, и я следил за его лицом. Снисходительность сошла первой. Потом лицо стало внимательным, озадаченным — и наконец совершенно пустым.

— Ещё раз, — потребовал он вдруг и переставил трубку сам. — Тише все!

Гостиная замерла. Слышно было, как оплывает свеча.

— Стучит… — проговорил старик наконец, ни к кому не обращаясь. — Хлопает. Первый удар хлопает, как… как ставень. И следом урчит. — Он выпрямился и уставился на меня, и глядел долго. — Такого звука я не слыхал ни разу. Что это?

— Это её сердце, ваше превосходительство. Дверца в нём испорчена старой ревматической горячкой и не отворяется вполне. Кровь подпирает лёгкие, оттого ночной кашель, оттого одышка, оттого всё, что вы приняли за грудную слабость. Лёгкие же её чище наших с вами. Извольте убедиться и в этом: трубка выслушает всё.