Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 98 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Первую ложку мальчишка взял вяло, половину пролил. Вторую тоже. На пятой распробовал и зачмокал, и Елизавета Карловна тут же то ли вздохнула, то ли выдохнула.

— Пьёт, — прошептала она.

— Пьёт. Значит, драться намерен, — ответил я. — Наше дело продолжать.

Ночь пошла ложками.

Пять минут, ложка. Ещё пять минут, ещё ложка. Андрей следил за стрелкой и объявлял вполголоса когда подавать. Жена его подносила ложку, а я сидел рядом и через каждые полчаса щупал родничок, собирал кожу в складку и глядел, скоро ли она расходится. Свечи догорали, их меняли. Где-то на середине ночи Елизавета Карловна начала клевать носом, и мы с Андреем отправили её лечь, и дальше ложку подавал он сам.

Смотреть на это было странно, но по-своему приятно. Мой брат, человек-ведомость, сидел над люлькой в мятом сюртуке и работал ложкой с той же вымеренной точностью, с какой правил свои бумаги. Ни одной ложки он не пропустил и не поспешил ни с одной.

— Сто двенадцатая, — сказал он в четвёртом часу.

А в начале шестого мальчишка завозился, сморщился, и по спальне поплыл самый обыкновенный дух, по которому в моём веке дежурная сестра, не глядя, говорит «пошёл на поправку».

Я развернул пелёнку. Мокро.

— Ну вот, Андрей Алексеич, — усмехнулся я. — Гляди. Запоминай это художество. Как видишь, жить будет!

Андрей уставился на мокрую пелёнку. Потом сел обратно в кресло, и плечи у него опустились разом, будто мешок с камнями с его плеч спустили.

К восьми утра дитя взяло грудь и удержало её. Поплакало после, в голос. И со слезами!

А это уже хорошо. Умирающее дитя плакать не будет.

Значит, я всё же справился.

После мы с Андреем уселись на кухне, оба уставшие, и пили чай с калачом, который Гришка, посланный домой с запиской, привёз вместе с моей одеждой.

За окном серело утро. В спальне спали все трое, дитя, мать и приставленная к ним девка, а нам с Андреем спать было уже поздно. И в то же время ещё рано. Есть такой час. Кто дежурил в больницах, тот уж точно его ни с чем не спутает.

— Как его звать-то хоть? — спросил я. — Племянника моего.

— Алёшей. — Андрей грел ладони о чашку. — В честь батюшки.

— Алексей Андреевич, стало быть. — Я отхлебнул. — Солидно. Пелёнку свою он нынче отстоял, как иной чиновник доклада не отстоит.

Андрей усмехнулся. Криво, устало, но усмехнулся, и я отметил про себя, что вижу это чуть ли не в первый раз.

Потом он долго молчал, вертел чашку, и я его не торопил. Я ждал этого разговора с самой начала. С момента, когда он попросил меня о помощи. И ещё я знал, что разговор этот он должен начать сам.

— Я тебя вычеркнул, — сказал он наконец. — Ещё в Москве, семь лет как. Решил для себя, что брата у меня более нет, есть фамилия, которую надобно отстаивать. С тем и ехал сюда. А ты… — он повёл рукой в сторону спальни, — вот это вот всё. Суды твои. Больница. Нынешняя ночь. Я гляжу и не понимаю, Михайло. Не сходится у меня приход с расходом. Тот человек, за которого я тогда поручился и который мне всё испортил, он бы нынче ложку мимо рта пронёс. Причём, даже не ребёнку, а самому себе.

Вот он, мой час. Лучшего не будет. Придётся пойти на риск, схитрить, и узгнать уже правду.

— Андрей. — Я поставил чашку. — Я тебе скажу вещь, которую не говорил почти никому, и ты уж прими её как есть. Из того года у меня в памяти дыры. Я пил так, что после, в горячке, едва не отдал Богу душу, ты, может, слыхал. И с той горячки многое стёрлось начисто. Лица помню, а что за ними, не помню. Ты на именинах моих говорил про зелёную гостиную и про покойного Хвощинского, помнишь? Я тебе тогда соврал, что помню плохо. А на самом деле я её вовсе не помню. Ни стола того, ни гостей. Знаю, что было, по чужим словам. Вот и всё.